Ты идешь постучаться в дверь к сослуживцу, жена у него – передовица труда первой категории, косметолог высшей категории при похоронном бюро, зовут ее Ли Юйчань.
Часть четвертая
Раздел первый
Косметолог высшей категории двумя пальцами подхватывает бледно-голубой скальпель, встает перед обнаженным до последней нитки вице-мэром Ваном. Он говорит: мы видим, как тот скальпель покойно лежит на эмалированной тарелочке, живой, как безмятежные вороньи перья и пух. Перед тем как пустить скальпель в дело, ты молча стоишь три минуты, склонив голову, сторонний наблюдатель предположил бы, что ты исполняешь скорбный ритуал в память об умершем. Это не в твоих привычках и не в правилах похоронного бюро. Ты всегда быстро раздеваешься донага, накидываешь белый халат и не мешкая ни секунды рассекаешь мертвым лица, подобно мастеру-башмачнику, вскрывающему поверхность кожаных ботинок.
Твоя задача – обмануть родственников покойника, а заодно и принимающее труп ведомство. Ведомство может называться раем, а может именоваться и преисподней. Продукт твоей деятельности – начищенный до блеска кусок ослиного говна.
Ты говоришь, что она молча простояла три минуты и почувствовала, как взмокли подмышки. От памяти о том былом, что происходило у тебя меж ногами, опутывается сердце волокнами конопли. Несколько влажной стала и сжимающая скальпель рука. Чтобы поскорее прекратить этот конфуз, она левой рукой хватает мертвеца за подбородок и задирает тот вверх, натягивая кожу на шее. Затем он нам говорит, что ты делаешь меткий и свирепый надрез поверх кадыка покойника, сразу же вскрывается белый жир. Картина эта в целом напоминает то, как плугом перелопачиваешь плодородную почву, это он так говорит.
Начальство горкома препоручило тебе политическую задачу по приведению в порядок вице-мэра Вана, и смотришь ты недоверчивым и в то же время заботливо-любящим взглядом на заведующего похоронного бюро. Если бы можно было убрать политическую значимость приведения вице-мэра Вана в порядок, то мы бы сейчас имели дело с чисто технической задачей. А это, в сущности, пустяк для косметолога высшей категории.
Косметология вышла из области медицины, сделала шаг в сторону эстетики, потом снова слилась воедино с медициной, став медициной прекрасного.
Задача косметолога – наводить красоту, исправлять уродливое, потрепанное тело. В городишке имеется с десяток молодых людей, желающих зарабатывать большие деньги на приукрашивании живых. Они попеременно посещают занятия в медвузе и на факультете скульптуры при академии изобразительных искусств; несколько человек из них прямо сейчас шныряют в поисках алкоголя и сигарет известных марок, готовясь пробиться в «Прекрасный мир», чтобы попрактиковаться на мертвых телах.
Ли Юйчань как-то восстановила прижизненный облик человеку, у которого в результате ДТП от головы остались одни ошметки, получился покойник красивым и молодцеватым, точь-в-точь как живой. Отец покойника – смотритель хищников в зверинце городского народного парка, выращивает двух тигров, трех львов и пять леопардов, а еще стаю коварных волков. Благодаря тому, что ты так хорошо потрудилась над его сыном, у вас со смотрителем хищников возникла дружба. В 1987 году, когда зарплаты были жиденькие, доходы не покрывали расходы, наблюдался дефицит мяса и цены на него взлетели, вы с ним обнаружили наилучшую возможность отыскать мясо хищникам на пропитание.
Отстраняясь от политического значения операции по наведению марафета вице-мэру Вану, дело, которое Ли Юйчань предстоит сделать, кажется и простым, и легким. Тебе всего-то и надо, что вычистить из тела вице-мэра Вана накопленный жир, обрезать часть кожи и затем по памяти с помощью прозрачной клейкой ленты, поролонового наполнителя и красок – цветные мелки тоже сгодятся – воспроизвести то, как он выглядел в молодости, и, считай, ты добилась триумфа. А то, как он выглядел в молодости, ты прекрасно помнишь, закроешь глаза – и видишь его лицо, не такой уж это и труд. Что же касается потрошения внутренностей и удаления жира, то это дело, с которым справится и посредственный мясник – так что с учетом всего обозначенного можно сказать, что ты приняла на себя задачу, которая и сил много не потребует, и поможет тебе снискать расположение нужных людей, к тому же покойник – твой любовник.
Раздел второй
Как-то вечером прошлой осенью смотритель хищников сидел с кислой миной на шатком, все время отзывавшемся скрип-скрипом под ним плетеным стулом. Сгорбленный мужчина лет за пятьдесят, с проседью в волосах, мутным взглядом. Ты даже подумала, как это так получилось, что сын, которому размозжило голову колесом машины, уродился таким красавцем, прямой противоположностью уродливого отца.
В тот момент учитель Чжан Чицю присматривал в аудитории выпускного класса за тем, как ученики занимались самоподготовкой; Дацю и Сяоцю, наевшись до отвала, забрались в свою нору повторять уроки; а восковая красавица лежала на койке, прислушиваясь к звукам, издаваемым жрущими плоть вшами и прогрызающими крышки котелков мышами. Она слышала и то, как дочь шушукалась о чем-то с каким-то мужчиной, говорили они какое-то время о ценах на свинину, чуть погодя – о бонусах и штрафах, наконец – о родившей двух тигрят самке тигра… Дочь была скрытой соперницей матери в любви. Ее накрыло цветом граната… Сквозь проем в занавеске она видела, как весело тряслись золотисто-желтые ножки… Скрежеща зубами, она дала ледяному свисту прорваться через щели между зубами.
– Каждая семья в печальном положении, – с глубоким состраданием заявила косметолог, – всем приходится нелегко! Но можно ли как-то по-иному? Не зря же гласит народная молва, что «когда небо разражается ветром и дождем, человеку остается сносить мучения и лишения».
Стоял прохладный поздний вечер, такой же, как накануне, подобно воде струился лунный свет, проливаясь в комнату и вынуждая тускнеть сияние ламп. Она растирала руки, вдруг преисполнившись снисходительного сочувствия к смотрителю хищников, потерявшему любимое дитя, к этим жалко-невесомым усикам, будто позаимствованным с мордочки креветки.
Смотритель хищников поднялся, с трудом вытащил веточку женьшеня. И сказал: – Наставник Ли, позвольте Вашему покорному слуге преподнести подарок, это дикорастущий женьшень с гор, пускай он послужит укреплению здоровья Вашей матушки.
Ты отказывалась с полминуты, встала, чтобы проводить его. Часть пути ты прошла с ним, молчали листья у дороги. Старик поднял лицо и с надеждой в голосе заявил:
– Наставник Ли, я бы хотел с Вами одно дело провернуть.
Вы медленно, словно вышедшая на прогулку пара старых любовников, шли вдоль зеленой железной ограды народного парка, переступая через скрещенные тени бирючинной изгороди. С горки хищников в глубине парка тонкими завитками доносился тошнотворный запах тигриного кала, а еще пронзительный скулеж несчастных изголодавшихся тигрят.
Ты обхватила себя руками, тебя бил озноб. Из мрака бессознательного выскочил нависший над бирючиновой рощицей и без остановки ревевший на тебя потрясающий ужас.
Смотритель хищников по-отцовски приобнял тебя и своей маленькой, напоминающей когтистую лапку мелкого зверька рукой пошуршал у тебя по плечу. От тела старика ты почуяла злодейский дух шакалов, волков, тигров и леопардов. В его глазах засиял свет, уподобились они двум ярким звездочкам на небосклоне.
Он нудно рассказывал тебе о новорожденных тигрятах, отчего малыши закувыркались стрекозами в море твоих мыслей. Говорил старик скорбным голосом, в котором ощущалась отцовская любовь. Сказал он:
– …Эти двое – лигры. Почему именно «лигры»? А потому что батенька их – старый самец льва, приехавший к нам из Африки… Союз льва и тигрицы – что брак ишака и кобылы, тяжко это дается, но не зря же говорят: «Упорным трудом и железный пест шлифуется в иглу…» Когда лев карабкается на тигрицу, посреди ясного неба громом звучит рев такой мощи, что листья сыплются… Маленькие паршивцы ничего не хотят кушать, подсовывал я им и говядину, и баранину, и замороженного кролика, и поджаренную курочку… Даже понюхать их отказываются… А давеча мне приснился сон… Сказали мне лигрята: «Дедушка, человечины мы хотим!..» И подумал я: каждый день приводишь ты в порядок мертвецов, и наверняка какие-нибудь отходы у тебя от того остаются… Жалко их выбрасывать впустую…
Его звездами блиставшие глаза уставились на тебя со всей добросердечностью, а твердые ручки-лапки ухватились за твои груди, и тебе показалось, что он собирался их обе прямо там оторвать и скормить отпрыскам папы-льва и мамы-тигрицы. Вот он подхватил ставшие бескровными вне тела сиськи и без промедления кинул их тоскующим без человечьей плоти малышам, а те, надрывая твои груди зубками, жадно заурчали в две пасти. Его добросердечное лицо складывается в добросердечную улыбку, точь-в-точь как у почтенного родителя, мягко, многоопытно ласкающего твои груди. Ты взвизгнула – Твой визг из-под вице-мэра Вана как-то испугал его до бледности, согнулся и встал он, словно воришка, застуканный за мелкой кражей, словно пес, позарившийся на кур, – Ты высвободила обе груди из-под жестких ласк, на три секунды отступила от него – Ты чувствовала себя опустошенной, устрашенной – Груди твои заслужили надругательства – Машинально ты снова выпрямилась.
– Нет, я не буду… – крикнула косметолог, – я не смею…
– Скажи, чего ты боишься? – Голос смотрителя хищников лился с заунывной настойчивостью трубы. – Услышав слово «человечина», ты сразу подумала о живых людях. Ты сама себя испугала. Мертвечины у тебя под рукой – что комьев глины у гончара-ремесленника, что свинины на столе у шеф-повара. Надо ее растирать и скручивать, надо ее ощипывать, ощупывать, обдирать и резать – или не твоя на то воля? Что остается от человека, когда он умирает? Скажи, что остается от человека, когда его уже нет? Большие начальники жертвуют свои тела на вскрытие в больницы – немного отходов ухватить не велика потеря; большие начальники при жизни даруют счастье народу и после смерти служат народу – ну что такое здесь чуток вторсырья? Лигры же – бесценные звери, народ радуется, когда из-под панды малыш выпадает, об этом громко кричат все газеты и все телевизоры, чтобы весь мир узнал. Чего такого будет с этими отходами?
– Совесть не позволяет…
– Вздор! Бессовестны люди, которые только и знают, что мусолят совесть грязными языками. Уморить голодом маленьких лигров будет ущербом государственного масштаба, к чему твоя совесть цветам Родины, красным пионерам в галстучках? – Смотритель хищников обхватил твои груди и с суровостью непогрешимого судьи, облеченного верховной властью, взывал к твоей совести. – Побереги свою совесть! Где она была, когда ты меня надула, смастерив из поролона, пробки, клея, кетгута и все тех же отходов муляж головы для тела сына? Совесть – взаимообман. Как и эта твоя грудь, она хочет, чтобы ее гладил и даже кусал мужик, а твоему мужу до нее и дела нет, и вот ты совестливо позабыла про нее, мучаешь себя, сдерживаешь естественное желание, и где же в этом совесть? Ты и я – люди, фабрикующие совесть: ты – с мертвыми людьми, я – с хищными зверями.
Он держал тебя в объятиях, и его щуплое, сгорбленное тело фонтанировало величавой силой, которую ни один человек в нем и представить бы не смог. Губы его уподобились искушенному разбойнику. От его лобызаний ты зависала между смертью и жизнью, слились воедино потоки соплей и слез, даже моча пролилась.