Внутри морозильной камеры горит отбрасывающая красноватый отблеск мандарина лампочка, лучи ее и мягкие, и теплые. Он находит, что в морозильной камере прохладно, приятно, и это при том, что он видит на внутренних стенках и решетке морозильной камеры длинные-предлинные, чисто-белые, мягкие инеевые узоры. Несколько дней подряд, нет, несколько десятков лет подряд он существовал беспокойной жизнью, чувствовал себя все время тревожно и бесцветно, подобно трепещущему и шелест-шелестящему на ветру высохшему листку дерева. Ему видится, что между всеми элементами его тела ощущается сухое трение, и порождаемое этим трением излишнее тепло приводит к тому, что иссушается стул, гноятся десны, источает отвратительное зловоние рот. Все полости человеческого тела представляют собой форсунки, через которые внутрь заливаются смазки. Он и до смерти представлял себе, что будет, если с помощью масляных шприцов под высоким давлением заправлять тело смазкой: вставляешь такой шприц себе в левое ухо – И золотистая смазка хлюп-хлюп заливается в левое ухо – И изливается плюф-плюф из правого уха уже не столь уж золотистой жижей – Впрыскивается смазка через заднее очко – И стремительно корчащейся змеей изливается через рот – Быстро наворачивает круги механизм, и сцеживается через щели между его деталями почерневшее, теперь грязное масло – Однако все же это лишь фантазии – В морозильной камере тишина, полная изоляция от мира, работает машина, ощутимо циркулирует ш-ш-ш ток внутри морозильной камеры – Как разминающий твою душу песчаный водопад, ты ощущаешь небывалые легкость и беспечность, свободу и безмятежность. Только сейчас ты по-настоящему распробовал смерть на вкус, испытал на себе все счастье быть замороженным трупом.
Не бывает вечного счастья. У твоей плоти есть один ужасающий порок: неудовлетворенность! Сильно притомившись, ты жаждешь передышки; передохнув, ты жаждешь движения. Не наевшись, ты жаждешь еды; наевшись, твоя плоть жаждет чего-то иного. В морозильной камере постепенно набирают силу твои радость и счастье, а дефекты плоти начинают нарушать спокойствие твоей души. Шуршащий звук электрического тока режет слух, ты садишься, безо всякого испуга открываешь глаза и изучаешь все то, что окружает тебя.
Прежде – до того, как Фан Фугуй принялся двигаться, изучая строение морозильной камеры, помещенные в ней припасы и прочее, – он пребывал в затянувшемся состоянии полуанабиоза. И в это время он хаотично припоминал собственную жизнь: детство – отрочество (когда он ходил в начальную школу) – юность (когда он ходил в среднюю школу и университет) – смерть (когда он учителем ходил в среднюю школу).
Воспоминания о детских годах выходили обрывочными:
… Лежит на желтом лугу мальчик с тоненькой шеей и больными глазами – это я. Вижу я изумительную лазурь осеннего неба, пролетает у меня над головой с писком мелкой пташки пуля междоусобной гражданской войны…[50] Громыхает артиллерия, вырывающийся из дул снарядов белый свет проносится молнией и окрашивает в снежно-белый цвет отдаленную желтую рощицу. Под ореолом белого света бегут насквозь красные люди… Вмиг загорелось и вмиг погасло мерцание… Бежит морской волной бурьян высотой по пояс… А я лежу в зарослях, смотрю, как пикирует вниз раскричавшийся гусь-сухонос… Шальные пули междоусобицы витают в воздухе, гусь снижается отвесно, падает прямо у моей щеки, в глаза мне изо рта птицы летят брызги крови… Воспоминание о вкусе гусиной крови и далеко, и так близко, прямо перед глазами… Когда мне так тяжело, что хочется разрыдаться, я внезапно вспоминаю цвет гусиной крови, ее тепло, ее запах. Красный гусь, обжигающе-горячий гусь, ароматный гусь. Округлыми каплями росы кажется на пожухлой траве свернувшаяся кровь красного гуся. У пробитого пулей гуся открыты глаза, и черные как смоль глазные яблоки устремлены прямо на меня. Унылый гусиный взгляд. У меня к слезам примешалась гусиная кровь. Трясется земля, горит трава. Падает стая гусей… Пищит ударяющийся в ногу раскаленный осколок снаряда. Прыгающего так же высоко, как телята, зайца тем осколком разрывает на несколько кусочков. И-и-и, кричит заяц. Придерживая гуся, я поднимаюсь… Мама, мамочка…
Фан Фугуя так растрогали собственные крики, что глаза у него наполняются горячими слезами; в инее морозильной камеры тоже радугой отражается былой артиллерийский огонь. Он вспомнил бой, который видел собственными глазами. Время – 1948 год, место действия – пустынное поле к северу от города, действующие лица – оружие: самолеты, гаубицы, минометы, гранатометы, пулеметы, в том числе японские пулеметы Тип 92, советские пистолеты-пулеметы Судаева (в народе их прозвали «цветочными пулеметами»), американские пулеметы Томпсона, японские магазинные винтовки Тип 38, старенькие винтовки Ханьян, винтовки Чжиэ (мощное оружие, которое произвели для Восьмой армии на шаньдунском военном заводе «Пещера Небесной ткачихи»), гладкие немецкие «маузеры», сделанные под японские образцы автоматические пистолеты Ванба, прозванные местными мастерами пистолетами-«окорочками», самозарядные «браунинги», роскошные, инкрустированные золотом дамские карманные пистолеты английского производства с рукояткой из слоновой кости. Бой продолжался сорок восемь часов, и после него поле было усеяно трупами, свежая кровь оросила пустошь, питая крепкие стебли.
…Тот «ты» из детства, за которым ты наблюдаешь, – стоящий посреди зарослей с мертвым гусем наперевес тощий мальчишка – плачет, скривив рот, и зовет матушку. Над твоей головкой саранчой пролетают пули, а все вокруг застит пороховой дым. Тебя подхватывает и уносит в рощу симпатичный боец освободительной армии. Глубокой ночью вы сидите у костра, едите запеченное гусиное мясо. Сладостно-дымчатым получился ароматный гусь. Симпатичный боец – связист роты, все его кличут малым Ваном.
Этот малой Ван – лежащий теперь на операционном столе вице-мэр Ван.
Затяжные воспоминания Фан Фугуя будут еще не один раз призраками навещать нас в последующем повествовании. Сейчас он, прогибая спину, поднимается, осматривается и изучает устройство крупной морозильной камеры японского производства. Он недоволен тем, что в морозильной камере ничего не устроено, чтобы не было инея. Он замечает, что в одном из отсеков морозильной камеры лежит большой черный пластиковый пакет, накрепко завязанный белой шелковой нитью, да еще запечатанный серой свинцовой пломбой. Он надрывает пакет, сует туда палец, прокалывает мякоть… Холодно… Ай-яй-яй! Что там такое? Что это?.. В щелочку под ноготь забился белый жир. Подле пластикового пакета навалены какие-то рваные лоскуты кожи, клоки выдранных волос, кучки костей, крупные и мелкие глазные яблоки, а заодно вещицы, напоминающие почки, сердца, кишки и прочее в том роде. Тебя против воли одолевает приступ дрожи, со всех сторон тебя прихватывает колючий морозец, который за краткое время вымораживает тебя насквозь. Даже желтоватый мандариновый отсвет той лампочки вмиг становится студеным.
Прежде ты представлял себе морозильную камеру как преисподнюю, и ты самодовольно полагал, что в преисподней есть и свет, и тепло, большое для человека посмертное счастье – возможность пребывать там вечно. Теперь же трескучий мороз тебя пробуждает. Резкий холод разжег чувство тоски по Ту Сяоин, жене, по которой ты за всю жизнь ни разу не тосковал. Сильный мороз – побудитель любви. В морозильной камере ты понял, что мужчина обязан крепко-накрепко держаться за женскую плоть.
Он разом проламывает дверь морозильной камеры и по инерции оказывается сидящим на полу в пяти метрах от нее. Его обхватывает, расплавляет согревающий воздух людского мира. Иней на волосах, на бровях обращается росой. Две капельки легко прыгают на тыльную сторону руки. Рвут и мечут жилы. Разливаются пятна чернил. Сильно замызгана тыльная сторона руки. Сильно поломаны ногти. Совсем плохо с питанием. На ногтях заметны пятна псориаза; в животе у тебя чувствуется недуг. Ты вспоминаешь, что в университете посещал много занятий, читал много книг, носил крупные очки, бестолково носился туда-сюда и как-то уткнулся в мягкое тело. Какое тело имеет такую податливость и теплоту? А то была грудь студентки факультета русского языка Ту Сяоин. Зажужжало все у тебя, закружилось все в голове. Тогда был разгар лета, и Ту Сяоин была одета в шифоновую блузку цвета зеленого горошка с расстегнутым воротником, над которым проступали ключицы. Двумя мелкими яблочками подпрыгивали две титечки под ее блузкой. Девушка отличалась ростом под метр восемьдесят, худощавой фигурой и упругой кожей лица. Яростно посмотрела она сверху вниз на Фан Фугуя.
Она сказала: «Прости, ударила тебя по голове».
Фан Фугуй ответил: «А мне и не больно, грудь у тебя очень мягкая…»
Она похлопала ресницами, и две слезинки прыгнули на тыльную сторону руки, по которой проходят синюшные линии кровеносных сосудов…
Ты нам поясняешь, что в тот момент его потрясли те две пронизанные светом, слепящие глаза слезинки, они и породили любовь. Расчувствовавшийся болван пострашнее тигра будет. Он взял и прямо посреди узкого прохода в библиотеке повалил возвышавшуюся над ним на полголовы талантливую студентку с факультета русского языка. Во рту у Ту Сяоин ощущался привкус великого и могучего русского языка… Своим чисто китайским ртом он жадно набросился на специфический, безумно пылающий, разваренный привкус русского языка, в котором к картошке примешивается капуста. А потом он и сочетался браком с этой русской полукровкой из Харбина, что на северо-востоке. И на том подошли к концу счастливые деньки.
Грудки Ту Сяоин размером с яблочки через месяц после свадьбы раздулись в небольшие футбольные мячики, вот не чудо ли? Словно кто-то взял и шарики надул.
Звучит громкий лозунг: «Долой большегрудых лазутчиц, подсылаемых советскими ревизионистами»![51]
Сидишь ты на полу в пяти метрах от большой морозильной камеры, вспоминаешь красивые, полные груди Ту Сяоин, ведь, как известно в народе, только с наступлением лета отдаешь должное прелестям хлопьев снега. Или, как поется в одной пьесе: «Достойны хулы рабы непостоянства!» Вроде не слепой ты, а не разглядел инкрустированную золотом яшму, принял ты жемчуг за грязь!
Открыты двери морозильной камеры, лампочка желто-мандаринового цвета кажется блуждающим огоньком из преисподней, сверкает, придавая тускло-зеленый глянец полопавшейся коже, прогнившему мясу и подпортившимся внутренностям. По твою душу открыты врата преисподней. Напоминающие два кусочка белого нефрита крупные груди Ту Сяоин уподобляются паре светил, зависли они под потолком в сумбуре светотени, это сияние рая.
Ты оказался на перекрестке между жизнью и смертью – Утверждает так жрущий мелки в клетке сказитель.
Он стоит на границе между парадизом и преисподней – Это подтягиваем мы.
Вырывается пронзительный вой изо рта Фан Фугуя – Слышит ветеран труда, стоящий ночным стражем в похоронном бюро, призрачный плач – Взвыв, он ощущает, что щеки у него основательно отекли – Когда он в детстве учился играть на трубе, плохо выходило с контролем циркуляции воздуха, и точно также ныли и немели губы – Ты вспоминаешь, как директор школы двумя пальцами зажал тебе рот – И хочется, и не хочется выть, иногда так выходит, что люди утрачивают возможность контролировать отдельные части тела – Воя, он с нечеловеческой проворностью подскакивает и поднимается. Ты изо всех сил пихаешь железную дверь морозильной камеры. Закрываются врата преисподней, и в комнате остаются только дыхание мира людей и призрачное сияние царства небесного.
Закрыв дверь морозильной камеры, он сразу же ощущает себя абсолютно потерянным, хотя, естественно, с трудом может самому себе объяснить, что именно потерял. Вдруг наполовину угасает ясный блеск грудей Ту Сяоин. Он гладит их, касание это напоминает поглаживание свиной кожи башмака.
Вице-мэр Ван прямой плоской доской лежит на операционном столе, лицо у него исхудало, живот разгладился, словно кусок стали сплющили в лист. Точно ли это вице-мэр Ван?
Пускай даже это не вице-мэр Ван, может это замначальника управления Ван или замначальника отдела Ван. А ты – мальчик, которого он спас из-под завесы дыма артиллерийского огня, из горящих зарослей, с залитой кровью земли.
Держишь ты в руках мертвого гуся, плачешь и зовешь матушку. Поднимается мужчина. Он с непокрытой головой, в разорванном ватнике, он – твой батька, оболочкой снаряда его почти разрубило на две части. В брызгах крови звучит голос. Прямо у тебя на глазах родители уподобились высохшему дереву, которое согнулось и надломилось. Малой Ван, дядя Ван, бежит в лес с тобой за спиной. Вцепившись ему в спину, ты представляешь, что это твой отец в молодости.
Это воспоминание постоянно пробуждало в нем чувство беспомощности. Беспомощен он бывал с женой. И вот теперь ты беспомощен перед лицом теней дочери и сына.
Фан Лун – парень шестнадцати лет, у него уже кадык отрос.
Фан Ху – девушка пятнадцати лет, у нее кадык не вырос.
И по телосложению, и по внешности, и по умственному развитию эти представители следующего гибридного поколения демонстрируют явные преимущества. У обоих стройное, вытянутое тело – ростом они выше сверстников, кожа у них и бела, и чиста, носики решительные, глаза круглые, ресницы длинные. У девочки рот большой, но очаровательный, ее обворожительная улыбка почти что обольстительна. В общем, оба ребенка пользуются всеобщей симпатией.
[50] Наиболее вероятно подразумевается вторая фаза Гражданской войны в Китае между националистами, возглавляемыми партией Гоминьдан, и коммунистами под эгидой КПК. Проходила в две фазы: с 1927 по 1936 годы и с 1946 по 1950 годы. Гражданская война прервалась после полномасштабного вторжения Японии в Китай.
[51] В самом упрощенном виде под «советским ревизионизмом» китайские коммунисты, особенно во времена ухудшения отношений между КНР и СССР и «культурной революции», называли все, что происходило после развенчания культа Сталина. В данном случае подразумевается преследование во времена «культурной революции» как-либо связанных с СССР и русскими элементами людей.