При этой мысли украшенный свежими цветами и травами рабочий кабинет вмиг превращается в истинное логово чудовищ. За стеклянным окном в реке и сточных канавах отражаются многоцветные тени неоновых ламп, ночной автобус метеоритом пролетает между высотками, гигантская рука беззвучно комнату за комнатой складывает многоэтажку… Раз уж я жив, то с чего это компанию мне составляют мертвые? И еще до него доходит: по какому это правомочию ты, директор школы, мне приказы и распоряжения отдаешь? Ну умер человек один раз – и что, больше жить нельзя? Смерть в большом почете, конечно, получше жизни в безвестности, а тем более в недоброй памяти?
Он в высшей степени дружественно пожимает студеную руку лежащего на операционном столе дважды благодетеля, который занял его место. И про себя говорит: Благодетель, давайте вы первым, мне надо домой вернуться, жену и детей повидать…
Рука вице-мэра Вана будто вцепилась в тебя железным крюком. Он ухватился и не отпускает тебя, мертвые хватаются и не отпускают живых. Ты что есть силы вырываешься из мертвой хватки, в испуге тянешь дверь и вываливаешься в главный зал, дверь за тобой единым бахом автоматически закрывается, словно предупреждая: потом не смей раскаиваться!
Зал в похоронном бюро точно такой же, как залы в других местах, не зная ни дня, ни ночи блистает он одним светом, разноцветные лучи зари высвечивают лежащую ничком в стеклянном квадратном аквариуме до невозможности тучную черную золотую рыбку. Весь зал уставлен по кругу цветочными венками. Вытоптанный среди бела дня ковер из синтетического волокна во тьме ночной вздымает ворсинки, напоминающие не то ежиков, не то пышный луг, не то все никнущий и возрождающийся мох.
Ты чувствуешь неловкость и тревогу при виде этого ковра с разлившейся по нему выразительной непокорностью, он тебе недвусмысленно показывает свое желание отомстить за себя. Ты обходишь ковер по краю, передвигаясь по оголенным каменным плитам, и невольно отмечаешь, что плавники у черной золотой рыбки дергаются. Эта ужасающая бестолковая образина без ребер и углов не то что бы очень тянет на золотую рыбку, скорее уж походит она на разросшегося головастика. Вдруг в мозгу проносится разговор в кабинете учителей физики средней школы №8 – это не ты говоришь, говорит малой Го: обильно угощают гостей в городской администрации, подавали девять смен деликатесов. Первый курс: тушеные до красной корочки в соевом соусе и сахаре ящерки. Второй курс: жареная в масле саранча. Третий курс: живые стрекозы. Четвертый курс: сваренные в обычной воде без приправ головастики. Пятый курс: засоленные богомолы. Шестой курс: засахаренные медоносные пчелы. Седьмой курс: поджаренная в раскаленном масле плацента… Наставник Мэн с сомнением покачал головой. Учитель Чжан Чицю сильно удивился. Учитель Ли заметил, что сейчас едят что угодно, и все только и ломают голову, пытаясь понять пределы съедобного, видимо, если схватил что-то из того, что под небом летает, по земле бегает и в воде плавает, то и можно потреблять в пищу. Скорпионов отдают по восемь мао за штуку, воробьев – по пять юаней, земляных червей – по пять мао… Еще чуть-чуть, и будем питаться опарышами и навозными жуками… Очень даже может быть… Неужто и человеком можно питаться?.. Очень даже может быть… Кормиться плацентой – на грани кормления человечиной… Поживем – увидим… Вы только не беспокойтесь, до учителей средних школ не дойдет, кому захочется такое хилое, жесткое кушанье?.. А я же – постное мясо… Шуточка учителя Чжана вызвала приступ хохота. За приступом хохота наступает радость, за приступом радости – приступ горя. Мы-то что едим? Что мы едим? Мы мелки можем есть, огрызки мелков… Ты вспоминаешь увиденные в морозильной камере разложенные по черным пластиковым пакетам шматки белого сала… Кто-то хватает тебя за плечо, ты поворачиваешь голову и приглядываешься к человеку: на тебя холодным взглядом смотрит военный полицейский с пистолетом на поясе.
– Ты – учитель Фан?.. – с полным недоверием спрашивает полицейский.
– Да-да, я Фан Фугуй… – Ты и головой, и всем телом склоняешься и говоришь, – а ты…
– Я – твой ученик, однокашник Эрлан-шэнь.
Ты разыгрываешь узнавание:
– Помню-помню.
– А Эрлан-шэнь мне сказала, что ты умер! – замечает полицейский.
– Это я-то умер? – переспрашиваешь ты. – Я и сам не могу понять, мертвый я или живой. Прощай, мне домой надо.
Ты машешь рукой ставшему полицейским ученику и стремительными шагами выходишь на ковер, от чего у тебя по кончикам пальцев прыгают разряды тока. Караулящий похоронное бюро военный полицейский замечает, что от тела его учителя физики отходят изумрудные искры. Полицейскому очень хочется уточнить у учителя, в чем научное обоснование чудесного электрического разряда. Однако момент упущен; Фан Фугуй толкает стеклянную вращающуюся дверь, проблеск – и он таков.
Он не знает, что ставший полицейским ученик делает в зале. Он сейчас свободно идет по узкой, бесконечно длинной улице. Вертящаяся дверь похоронного бюро разделила жизнь и смерть, легко туда попасть, нелегко оттуда выйти, однако закономерность эта в его лице перевернулась с ног на голову: попасть туда оказалось непросто, а вот выйти – очень даже легко.
Почти что беззвучно подкатила роскошная машина, да к тому же настолько тайком и украдкой, что он с испуга подпрыгнул и забрался на бордюр, подвернул лодыжку, вскрикнул «ай-ай», присел на корточки, потянул руку погладить больное место, увидел сплошной красный цвет, в котором звездочками маячили зеленые точки. Он встает, пробует землю ногой и с дерзостью реющего дракона и распрыгавшегося тигра возвращается на проезжую часть, узко здесь, а задние фары машины алеют глазами хищника. Внезапно оборачиваешься, а тот человек – вчерашний ученик, сегодняшний полицейский – стоит в дверях слабоосвещенного зала «Прекрасного мира» и, придерживая руку на служебном пистолете Тип 64, отдает тебе честь.
Женщины-уборщицы, метущие улицы в ночи, тоже не хотят показывать свои лица и даже свою кожу посторонним. Дамы облачены в рисово-желтые брезентовые комбинезоны, на руках у них – холщовые перчатки, на головах – холщовые шапки, поверх рта – до странности большущие холщовые маски, в глазах – решительная готовность поскандалить с любым встречным. В твоих глазах уборщицы кажутся привидениями (как, впрочем, и в их глазах ты – призрак) – Размечтались искать здесь любви… – Фух-фух-фух! Обратившаяся к тебе уборщица сметает в совок несколько бумажек из-под мороженого. – Умны внебрачные дети…
Твое внимание привлекает уборщица, которой, судя по проворству движений, точно не более тридцати лет,– в романсе о пошлой любви, который она глухим голосом напевает себе под нос, ощущается очарование протухшего тофу. Изящно фланирует уборщица в живописном месте этого городка: рощице белых тополей на берегу реки. Чтобы придать местечку еще больше любовной таинственности, свет здесь приглушенный, падают неаккуратными линиями – семь вдоль, восемь поперек – тополиные тени на густой травяной покров, свет такой же неровный, как и все известные нам доселе мощеные дорожки, гравиевые покрытия. От приглушенного освещения тем ярче мерцают звезды; пышно расцвели созвездия у реки, громко квакают лягушки. Особо романтичные мужчины и женщины спят прямо под открытым небом посреди рощицы, распространение противозачаточных средств и легкость приобретения контрацептивов – благие вести для молодежи, вот чего достиг человеческий прогресс.
В тополиной роще ты сталкиваешься с присевшей по малой нужде девушкой, копна густых черных волос будто дает понять, что подразумевается, когда о взбесившемся человеке говорят «у него от гнева волосы в шапку уперлись». Ты слышишь звук мочеиспускания, чуешь жаркое зловоние мочи. Девушка, вялая и невыспавшаяся, обращает к тебе улыбку с неочевидным намерением. Затем она медленно натягивает брюки. Брюки те узковаты, и от насильного впихивания в них попы ты сразу думаешь, что снимать их для девушки – все равно что вживую сдирать с зада кожу. И как бы ты потом не отнекивался, что не видел ее зад, по правде говоря, ты все-таки увидел ее зад.
Ты спешно ищешь знакомую дорожку. Почтенный отец, образцовый муж, пример для всех людей неожиданно преследует женщину, подслушивает, как она мочится, чует запах ее мочи и еще глядит на попу… Ты высоко вздымаешь греховные ладони и свирепо, вольготно хлещешь ими себя по морде.
«Бей! Больнее бей!»
«Считай, что сын тебя мутузит!»
Эти фразы очень привычны уху, как и голос ругающегося.
Считай, что сын тебя бранит.
Перед глазами у тебя – непослушные белые тополя, гладкие, высокие, стройные, их дрожащие ветви и листья заливаются смехом. Ты думаешь о спаривающемся младшем поколении. Высокий, стройный, гладкий обнаженный парень обнимает и целует девушку, у которой волосы от гнева в шапку упираются, девушка стонет и хлопает по заду парня, который сильно напоминает твоего сына.
Фан Фугуй пугается и в самое темное, самое морозное время перед рассветом срывается на бег, бежит прочь из тополиной рощи, добегает до проспекта Первого августа[52], проносится через площадь Первого мая, оказывается на улице Любви к народу, бочком пробирается в переулок Народных масс, проникает в пересекающий улицу подземный ход Красной звезды. У городского правительства ты видишь парализованное старинное здание (инженерные войска организуют его локализованный подрыв), ты застываешь на месте, оставляя связанный с механикой этой затеи вопрос до лучших времен. То и дело пригибаясь, ты проходишь через полную раздробленных кирпичей и битой черепицы стройплощадку, каждым шагом вздымая белые облака извести. Прыжок – и ты проваливаешься в большую известковую яму, напоминающую глубочайшую бездну, в которой ты чуть не обретаешь могилу, только неимоверными усилиями ты выкарабкиваешься из нее. Перелезаешь через увитую зеленью глинобитную стену. Еще немного проходишь. Ты на месте: деревянная табличка с надписью «Учительское общежитие при средней школе №8». Покосившаяся изгородь. Ты проходишь. Стучишь в дверь.
Видя у окна белого с головы до пят мужа Ту Сяоин вопит:
– Нечистый пришел!..
Тебе грустно.
Ты и хотел бы вернуться в «Прекрасный мир».
Ты вернуться не можешь в «Прекрасный мир».
[52] 1 августа 1927 года – день вооруженного восстания под эгидой КПК против контрреволюционного переворота Ван Цзинвэя и Чан Кайши. Это первое вооруженное столкновение коммунистов с партией Гоминьдан. В КНР отмечается как день создания Красной армии Китая, в дальнейшем – Народно-освободительной армии Китая.