– Займись Баратовым, – произносит он вдруг. – Не моими подушками.
Я знал, что разговор уйдет в эту сторону.
– Займусь, – киваю. – Но сначала нужно, чтобы ты не умер от капельницы или местной санитарки, у которой руки растут не из того места.
– Не преувеличивай, – бурчит он. – Я уже выжил там, где не должен был. Справлюсь и с капельницей.
Я смотрю на него внимательно.
– Ты всё ещё не хочешь, чтобы сын знал? – спрашиваю, наконец.
Он отворачивается к окну.
Челюсть сжимается.– Сейчас – нет, – произносит. – Ему и так хватает. А если он сорвется сюда, увидит это… – кивает на бинты, – ты потом его не соберешь.
Я молчу. Потому что крыть нечем.
Картина того, как Сергей врывается в палату и видит всё это… и у меня в голове лежит тяжелым камнем.– Ладно, – говорю. – Сначала враги. Потом – семья.
Он усмехается уголком рта.
– Как всегда.
Когда я выхожу в коридор, телефон вибрирует так, будто чувствует момент.
Смотрю на экран – Сергей.– Стёпа, – голос резче обычного, – почему ты улетел без меня?
Я делаю шаг подальше от палаты.
– В какие подробности ты уже влез? – спрашиваю ровно.
– В те, что доступны, – жестко отвечает он. – Ты в Казахстане, и мне никто не сказал.
– Проверяю старые связи, – выдыхаю. – Появились хвосты по людям, крутившимся вокруг завода. Не хочу поднимать шум, пока непонятно, что это дает.
Тишина.
– Если дело касается отца… – его голос меняется, становится ниже, – я должен знать.
Фраза бьет точно.
– Серёж, если бы здесь было что-то конкретное – ты бы узнал первым. Пока – туман. Я не собираюсь гонять тебя по горам ради слухов.
– Мне плевать на горы, – резко бросает он. – Но не плевать, что ты играешь в одиночку.
Я слышу не только тревогу. Там Аня. Всегда.
– Как только появится что-то реальное – ты узнаешь, – говорю. – Это не обсуждается.
Пауза.
Долгая.– Ладно, – выдыхает он. – Но не делай из меня ребёнка.
Связь обрывается.
Когда я возвращаюсь в палату, Роман уже сидит, опираясь руками о край кровати.
Одна нога на полу, другая ещё ищет опору.– Ты куда собрался? – спрашиваю.