Европейские колониальные империи в XVIII веке. Борьба за господство и торговлю на разных континентах и океанах: читать начало книги онлайн

Как любой успешный военный министр, Питт, полагаясь на стоявшее за ним общественное мнение, в своем страхе и ненависти к врагу чувствовал себя обязанным наносить ему удары везде, где эти удары могут причинить ущерб. Позднее, защищая свою европейскую политику от нараставшей критики, он дошел до того, что заявил, что «Америка была завоевана в Германии», на что Джордж Гренвилл ответил, что «это была не германская война, а желание моряков, которые лишили Францию возможности вести войну в Америке и вторгнуться в Англию». На самом деле существует слишком мало доказательств, что в этих двух войнах, которые вели Франция и Англия, успехи в одной сильно влияли на исход другой. Победа в мировой войне за торговлю и господство за океаном зависела от возможности строить, укомплектовывать людьми и вводить в действие огромное количество кораблей, столько, сколько было нужно, чтобы поддерживать одновременное превосходство на всех театрах военных действий. Как мы знаем, в 1755 году французский военный флот по численности уступал британскому, но превосходство не было решающим, и скорость строительства кораблей можно считать сравнимой. И это, по общему признанию, в весьма благоприятных обстоятельствах в период официального мира и под началом исключительно способного и энергичного министра. Если бы в это время удалось втянуть Испанию в войну на стороне Франции, то два военных флота вместе имели бы решающее преимущество, но внешнюю политику Испании определял Уолл, ирландский якобит, который был послом в Лондоне и другом Ньюкасла. В Мадриде Англии служил выдающийся и всеми любимый посол Кин. Было сделано все возможное, чтобы избежать обострения, и Испания осталась нейтральной. После объявления войны в 1756 году темпы строительства кораблей в Англии быстро выросли, а у французов остались неизменными, а со временем снизились. Это явилось результатом не сознательного выбора между сухопутными и морскими вооружениями, а особенностями экономической организации двух стран. Дело не только в способе тратить деньги. В Англии имелось больше судостроительных портов, больше стапелей, больше мастеров-кораблестроителей, хотя они были консервативными, а их методы кустарными. В обеих странах не хватало некоторых сортов строительного леса, но Англия имела лучший доступ к его внешним источникам, а находясь на путях, по которым лес везли с Рейна, с Балтики и из Северной Америки в Брест, Рошфор и Гавр, могла с достаточной легкостью перекрыть его поставки во Францию. Обладая намного большим торговым флотом, Англия меньше зависела от боязливых нейтральных стран в вопросах доставки леса и имела намного более многочисленный резерв моряков для укомплектования военных кораблей, как только они были построены. Конечно, если бы Франция могла отказаться от своих европейских обязательств, либо перестав помогать австрийцам, либо выбив пруссаков, у нее осталось бы больше денег на военный флот, но она не смогла бы мгновенно построить корабли и найти для них людей. Чтобы стать мастером-кораблестроителем, нужно было долго учиться; на постройку одного линейного корабля уходило от одного до двух лет, а нехватку моряков невозможно было компенсировать, поставив на их место солдат. Весы морской войны стали склоняться в сторону Англии в 1758 году, еще до того, как субсидии, предоставленные Питтом Пруссии, дали свой результат. Война в Германии не имела к этому никакого отношения, это был вопрос количества кораблей, наличия подготовленных моряков и опытных командующих военным флотом. Весной 1759-го, решающего года морской войны, у Англии было в действии 113 линейных кораблей и еще 30 строилось. У Франции не было и половины от этого числа, и диспаритет возрастал с каждым месяцем.

1758-й и 1759-й стали годами почти постоянных побед для Англии и поражений для Франции и на море, и в колониях. Поскольку об этом многократно и подробно писали, здесь имеет смысл просто привести основные итоги. В 1758 году экономическая слабость Франции в Северной Америке начала серьезно влиять на ее военную мощь. Сравнительно малочисленное население едва справлялось с производством достаточного количества продовольствия, чтобы помимо обеспечения своих собственных потребностей снабжать сравнительно большую армию. Увеличившийся спрос на рабочие руки и рекрутов для военной службы создавал дополнительные трудности. И 1756 и 1757 годы были неурожайными. Армия, находившаяся в Канаде, все сильнее зависела от поставок из Франции, но английская блокада французских портов захватывала все больше гаваней и становилась все жестче, и все больше кораблей, отправленных в Канаду, было перехвачено. В первые месяцы 1758 года вся ее территория оказалась перед лицом критической нехватки продовольствия. Солдатский рацион постоянно урезался. Союзники из числа индейцев, всегда расточительные в отношении еды и жадные в своих требованиях, уходили, а некоторые присоединялись к англичанам. Проблемы с распределением продовольствия усугублялись из-за личных разногласий между генерал-губернатором Водреем и командующим войсками Монкальмом. Несмотря на голод и склоки, Новая Франция, по-прежнему сохранявшая твердую уверенность в своей военной силе, ждала начала наступательных операций, запланированных на 1758 год Лоудуном и одобренных Питтом, чтобы вернуть земли, которые англичане потеряли за два предыдущих года. Уверенность Монкальма оказалась ошибочной. Из четырех основных штурмов, предпринятых англичанами, только один закончился неудачей – предполагавшееся вторжение в Канаду через озеро Шамплейн, возглавляемое Аберкромби, который (благодаря редкой для Питта ошибке в оценке личности) только что сменил Лоудуна на посту главнокомандующего. Большие силы Аберкромби потерпели тяжелое поражение от Малькольма на подступах в Тикондероге. Почти в то же самое время Луисбург сдался объединенным сухопутным и морским силам под командованием Амхерста и Боскавена. Эта акция, ставшая выдающимся и редким в истории примером совместной операции и дружеского сотрудничества между этими родами войск, стала результатом тщательной подготовки в Европе с помощью серии военно-морских боев, где французские флотилии, которые могли бы спасти Луисбург, были выведены из строя или уничтожены. Осборн нанес поражение эскадре Дюкена в Средиземном море, а затем заблокировал в Картахене оставшуюся часть тулонской флотилии. Вышедший из Рошфора и направлявшийся в Канаду конвой и сопровождавшая его флотилия были уничтожены Хоуком у Баскского рейда. Лишившись Луисбурга (позднее его укрепления разрушили по приказу Питта), французская армия в Канаде оказалась полностью отрезана от Франции. Затем внезапная и успешно проведенная атака Брэстрита на форт Фронтенак отрезала ее также и от Великих озер, а ближе к концу года экспедиция Форбса, целью которой был форт Дюкен, оборвала ее связь с Луизианой. И это без всяких форсированных маршей, похожих на бросок Бреддока. Вместо этого было продуманное методичное наступление, где каждый шаг армии численностью более 6000 человек регулярных и провинциальных войск и индейцев вел к консолидированному результату. При приближении Форбса французский гарнизон, к тому времени уже изрядно поредевший, покинул форт и взорвал его. В начале лета следующего, 1759 года форты в Тикондероге и Кроун-Пойнт постигла та же участь, а форт Ниагара сдался. Французские аванпосты повсеместно отходили назад в Канаду. Армия, защищавшая Канаду, оказавшаяся в изоляции, лишенная подкреплений регулярными силами – с каждым шагом все больший процент в ней составляли неподготовленные местные жители, а экипировка изрядно по страдала и теперь сильно уступала экипировке врага, – была тем не менее серьезной силой во главе с талантливыми командирами, в трудную минуту отбросившими свои разногласия. Впечатляющий захват Квебека Вульфом и Сондерсом в сентябре 1759 года вовсе не был концом пьесы, потому что вскоре британская армия обнаружила, что заперта в городе, где ей пришлось провести тяжелую зиму и раннюю весну. Если бы маленькой французской флотилии удалось войти в реку раньше, чем это сделали англичане в мае 1760 года, ситуацию в Канаде можно было бы исправить. Но к концу 1759 года действия французов на море оказались полностью парализованы двумя крупными поражениями в европейских водах. Брестская флотилия под началом Конфланов – прекрасные корабли в количестве 21, но укомплектованные в основном перепуганными сельскими тружениками – была буквально уничтожена Хоуком в бухте Киберон, а тулонскую флотилию под командованием Клу, направлявшуюся на соединение с Конфланами, сильно потрепал Боскавен в заливе Лагос в одном лье от мыса Сент-Винсент. Обе флотилии шли поддержать давно задуманное вторжение в Англию. После того как все побережье Бретани усеяли обломки брестской флотилии, и это вторжение, и освобождение Канады стали невозможны. Но несмотря на это, только в сентябре 1760 года Монреаль капитулировал, и Амхерст получил от Водрея акт о сдаче разоренной провинции.

Военные кампании в Канаде вынужденно носили сезонный характер. Если не считать небольших вылазок на снегоступах, шесть зимних месяцев войска ежегодно проводили на квартирах. Большая часть кораблей уходила из этих мест и могла быть использована в более теплых водах, в основном в Вест-Индии, где, согласно Уильяму Бекфорду, «должны начинаться и кончаться все наши войны». Однако поддерживать регулярные передвижения эскадр между Северной Америкой и Карибским бассейном почти не представлялось возможным, поскольку им нужно было время для технического обслуживания и пополнения запасов, и до 1757 года военные корабли, которые удавалось отправить в Вест-Индию, использовались преимущественно для рутинных военных целей и торговли, как то вылазки на побережье, коммерческое рейдерство и блокады, обязанности по сопровождению конвоев и операции против вражеских приватиров. Приватиры были повсюду. Порт-Ройал на Ямайке, форт Ройал на Мартинике и в еще большей степени Нью-Йорк во время войны жили за счет них. На первый взгляд французы больше преуспели в игре «разори соседа» и в 1757 году держали Ямайку в постоянном страхе перед налетами. Их приватиры захватили больше английских судов, чем английские приватиры французских. Но это лишь потому, что в море было больше английских торговых судов, чем французских. Британцы восстановили свои потери быстрей, чем это сделали французы. На самом деле к 1757 году почти все французские торговые корабли, которые вели торговлю в Вест-Индии, были либо захвачены, либо поставлены на якорь, либо переданы приватирам. Торговля на французских островах – то немногое, что осталось, – находилась в руках нейтралов или британских колониальных грузоотправителей, часто использовавших флаги мира или другие приспособления, чтобы торговать с врагом.

С конца 1758 года британцы предприняли новую инициативу на Карибах, и характер военных действий изменился. Питт, исполненный решимости сохранить остров КейпБретон и не менять его, скажем, на Менорку, собирался осуществить новые завоевания, которые могли бы использоваться как выкуп за заключение мира. И естественно, он выбрал Вест-Индию. Туда он отправил большие силы, намного превосходившие те, которые были задействованы в предыдущей войне, и их командующие получили предписание не просто грабить «сахарные» колонии врага, но и захватывать их. Люди, имевшие интересы в Вест-Индии, когда-то боявшиеся такой политики, теперь поддержали ее. Их рупор, самый влиятельный представитель и олдермен Бекфорд подталкивал Питта принять ее. Считалось, что она была бы меньшим из двух зол. Постоянные тревоги напоминали плантаторам, как их мало и как они беззащитны перед вражеским флотом и бунтами рабов, и заставляли тех из них, кто способен мыслить стратегически, занять позицию, продиктованную не только коммерческими интересами. Пока идет война, их собственность была бы в большей безопасности, если бы Мартиника, Гваделупа и нейтральные острова находились в руках англичан. Если бы в мирное время было решено оставить в руках англичан какиенибудь острова, отобранные у французов, то английские плантаторы могли бы столкнуться с опасностью появления на английском рынке сахара с этих островов, но даже этой опасности можно было избежать, выселив оттуда французских поселенцев (ведь выселили же жителей Акадии) и запретив их английским преемникам выращивать сахарный тростник.

В конце 1758 года англичане предприняли два нападения на французскую Вест-Индию, одно прямое, другое непрямое. Непрямым было нападение Кеппеля на французские станции в Сенегале, кульминацией которого стал захват острова Горе. Это нарушило французскую работорговлю и создало серьезные препятствия для производства сахара на плантациях во Французской Вест-Индии. В ходе прямой атаки объединенные военно-морские и сухопутные силы под командованием Мура и Баррингтона обнаружили, что Мартиника им не по зубам, и вместо нее весной 1759 года захватили процветающую Гваделупу. Французская флотилия подошла слишком поздно, чтобы снять осаду. Плантаторам с Гваделупы разрешили капитулировать на очень благоприятных условиях. После восстановления причиненных при нападении разрушений остров вновь начал процветать, поскольку английские и северо-американские торговцы ринулись туда за продовольствием, лесом и рабами, которых так не хватало. Нерадивые плантаторы избавились от своих долгов французским commissionaires, получив разрешение брать в долг у английских торговых агентов. Но самое замечательное, что они наконец получили безопасный европейский и североамериканский рынок для своего сахара. Это был именно тот способ завоевания, который меньше всего нравился английским плантаторам, он бил непосредственно по их прибылям, не давая устойчивых гарантий безопасности. Приток большого количества сахара с Гваделупы на лондонский рынок стал одной из причин резкого снижения цен в 1760 году, и объясняет громкие жалобы заинтересованных кругов из Вест-Индии не на само завоевание, а на условия капитуляции.

В 1761 году наступил период сложных и бесплодных переговоров по поводу условий мира. Шуазель, будучи министром иностранных дел и реалистом в вопросах войны, хотел мира, но в случае, если мира не получится, он хотел заключить альянс с испанцами, чтобы они участвовали в военных действиях, поэтому он не без ловкости одновременно вел переговоры и с ними, и с англичанами. Питт, который ожидал новых побед и был невысокого мнения о военных возможностях Испании, отверг все условия, предложенные Шуазелем, но заключить альянс с испанцами Шуазелю удалось. У Испании имелись давние причины для недовольства Англией: Гибралтар, лагеря заготовителей кампешевого дерева в Гондурасе, интриги англичан с индейцами москито и постоянные столкновения на море. Последние стали особенно острыми во время этой войны и приняли новую форму. Когда испытывавшие сильнейшее давление французы открыли (не по закону, а на практике) свои голодающие острова в Карибском бассейне для торговцев с нейтральных островов, любой испанский корабль, заподозренный, что он заходил во французский колониальный порт, по «правилу войны от 1756 года» становился подлежащим захвату. Это коснулось многих, причем некоторых в испанских территориальных водах. Дружеские чувства Уолла к Англии и внимание Ньюкасла к недовольству испанцев надолго отсрочили разрыв, но терпение Уолла было не безгранично, а Питт был готов сразиться с кем угодно. Кроме того, когда в войне стала выигрывать Англия и проигрывать Франция, создалось впечатление, что Питт намерен, если сможет, захватить все французские владения в Америке и нейтральные острова, на которые Испания предъявляла завуалированные претензии. Если бы в этих условиях был заключен мир, то в Вест-Индии Испании пришлось бы в одиночку иметь дело с всесильной Англией. При таких обстоятельствах испанское правительство согласилось заключить династическое соглашение 1761 года, обязывавшее Испанию до мая 1762-го объявить войну, если между Францией и Англией не будет заключен мир. Мир заключен не был, и английское правительство, предвосхищая события, объявило Испании войну уже в январе.

В том же месяце Родни, только что прибывший из Англии с мощной флотилией, взял Мартинику. И снова сильная французская эскадра, на этот раз под командованием Бленака, поспешила выйти из Франции, и снова из-за перебоев со снабжением по пути следования в Брест прибыла слишком поздно, чтобы добиться чего-нибудь, кроме традиционной паники на Ямайке. К большому возмущению английских обитателей Вест-Индии, Мартинике разрешили сдаться на таких же условиях, как и Гваделупе. Бленак оказался заблокирован в Кап-Франсуа, где ему не хватало продовольствия, и половина его людей заболели, а Родни проследовал дальше покорять Сент-Люсию, Сент-Винсент и Гренаду. Доминика же уже сдалась североамериканским силам. Из всех французских владений в Вест-Индии остался только Сан-До мин го, и французы задавались вопросом, куда обрушится следующий удар англичан – на Сан-Доминго или на Луизиану.

Тем временем испанцы, вместо того чтобы помогать французам спасать их колонии, начали терять свои собственные. Испанское и французское командование не контактировали друг с другом. Теперь флотилия Родни стала настолько сильной, что ему хватало половины кораблей, чтобы следить за Бленаком, а остальные можно было спокойно отправить в прибыльный поход грабить испанцев подальше от зоны ураганов. Для нападения на Кубу из Англии на Барбадос прибыла мощная свежая экспедиция под началом Покока и Албемарля. В состав объединенных сил входили регулярные войска численностью 12 000 человек. В августе 1762 года эти силы, к которым примкнули два полка из НьюЙорка, взяли Гавану. Испанцы долгое время считали Гавану неприступной, и ее падение вызвало огромный переполох. Нападавшие захватили в гавани несколько самых лучших кораблей испанского военного флота и огромную сумму денег. На девять месяцев Куба оказалась открытой для английской торговли, к большой радости и торговцев, и жителей. В том же году испанцев постигли еще два несчастья. Английская флотилия, вышедшая из Ост-Ин дии, захватила Манилу, а испанское вторжение в Португалию неожиданно обернулось провалом. В октябре 1762 года Карл III капитулировал. Французы несколько месяцев давили на него, побуждая заключить мир. Было очевидно, что на море при том состоянии финансов и вооружений Франция и Испания, вместе взятые, не могут сравниться с Англией. Франция больше не могла выносить финансовое напряжение, вызванное войной, и Шуазель действительно считал, что если Карл будет настаивать на героическом сопротивлении до последнего солдата, то Испания может потерять какую-нибудь большую провинцию – возможно, Мексику – и таким образом поставить Францию в еще более тяжелое положение.

Английские министры стремились к миру почти так же, как Шуазель, хотя и по другим причинам. Георг III очень хотел избавиться от своих обязательств в отношении Германии. В Англии все громче слышался ропот по поводу налогов. Некоторые ведущие политики, например Бедфорд, выступали за мир в принципе. Другие, кого уже давно возмущали оскорбления Питта, намеревались нажить себе политический капитал на всеобщей усталости от войны. Кроме того, многие нервничали по поводу невероятного возвышения Англии в колониях, поскольку опасались, что это спровоцирует устойчивое сплочение всех остальных колониальных держав против Британии. Эти страхи были обоснованы, но, как известно, победителей не судят. Для Питта – единственного из английских политиков первого ранга, который неизменно думал в терминах стратегической и экономической ценности и который считал колониальные приобретения чем-то большим, чем пункт дебатов, по которому можно высказаться за или против кабинета министров, – наилучшей гарантией от будущих опасностей стало бы лишение Франции всех ее заморских баз, откуда могла исходить серьезная угроза английским колониям. Он как бессмыслицу отвергал возражение, что продолжение войны до такого конца ведет к банкротству. За последние четыре года войны количество английских кораблей возросло на 20 процентов, а торговля рабами почти удвоилась. На самом деле торговля, по его выражению, «расцвела посредством войны». Но Питт, так и не сумев склонить коллег на свою сторону, в конце 1761 года ушел в отставку. Его преемник Бьют ради популярности хотел быстро заключить мир и надеялся примирить французское и испанское правительства с поражением при помощи попустительства и уступок.

Ради скорого мира, конечно, требовалось чем-то пожертвовать, хотя кое-что сверх первоначальных целей вой ны нужно было сохранить, чтобы успокоить недовольство толпы. Главной целью войны было обезопасить свои североамериканские колонии, и, чтобы этого добиться, Канаду или по меньшей мере ее часть, нужно было держать в своих руках. Но торговля и доходы от Канады были незначительными, и общество резонно ждало, что эти приобретения при заключении мира оплатят часть военных затрат. Французские острова в Вест-Индии, если их оставить себе, стали бы сразу приносить доход. Кроме того, в любом случае они, несомненно, продолжили бы покупать продукты у североамериканских торговцев, расплачиваясь сахаром и мелассой, и было бы намного лучше, если бы эта торговля проходила в рамках системы британской торговли, чем вопреки ей. Обсуждая заключение мира в 1761 году, многие люди (хотя, вероятно, среди них не было ответственных государственных деятелей) считали, что одна лишь Гваделупа представляет большую ценность, чем вся Канада. Франция определенно не уступит все завоеванные англичанами острова, но некоторые из них можно и нужно будет удержать. Какие? Гваделупа – самый продуктивный из островов, Мартиника с ее удобной гаванью и наветренным положением – самый важный стратегически. Купцы, занимавшиеся экспортом, переработчики, кондитеры, винокуры – все дружно указывали на необходимость расширения площадей для выращивания тростника, поскольку Британские острова производили недостаточно сахара, чтобы реэкспортировать его на континент. Они выступали за Гваделупу. С ними заодно были, естественно, и работорговцы. Те, кто имел в Вест-Индии свои интересы, хотели вернуть Гваделупу, чтобы поднять цены на сахар в Лондоне. Если уж необходимо оставить себе какой-то французский остров, то предпочитали, чтобы это была Мартиника – этот карибский Дюнкерк. Родни тоже стоял за Мартинику по соображениям стратегии. Однако Бьют, очевидно, считал, что Франция не отдаст ни одной заселенной колонии. Он был согласен вернуть и Гваделупу, и Мартинику, и, как необходимое дополнение, станцию в Горе (Западная Африка), которую французы использовали для работорговли (но не фактории в Сенегале, чья торговля смолой была важна для лондонских производителей шелка). Он требовал возвращения Гренады, всех нейтральных островов и всей территории Северной Америки к востоку от Миссисипи. Все территории, которые, по его мнению, следовало уступить, были почти пустыми и открытыми для английского бизнеса, там проживало слишком мало французов, способных создать проблемы для правительства. Это были наименее спорные уступки из всех возможных. Приобретение территории должно было включать в себя право на судоходство по самой Миссисипи. В окончательном варианте условий мира все эти требования были согласованы, за исключением того, что Франция настаивала на владении СентЛюсией на том основании, что этот остров жизненно важен для защиты Мартиники, – прекрасная причина, как сетовал Питт, чтобы Англия удерживала ее. Кроме того, Франция, вопреки яростным возражениям Питта, сохранила за собой право участвовать в рыбной ловле с Ньюфаундленда.

Предложения Бьюта были последним, чего могли ожидать увидеть в мирном договоре его сограждане, и лучшим, на что могла надеяться Франция, но они не учитывали требований Испании. Испания оказалась втянутой в эту войну в интересах Франции, она понесла тяжелые потери, и теперь ее вынуждали заключить поспешный мир также в интересах Франции. Карла III приводило в ужас присутствие англичан в Мексиканском заливе, их контрабанда под прикрытием судоходства по Миссисипи, нападения на мексиканские flotas, которые становились легкими, как никогда. Шуазелю пришлось признать вескость испанских возражений и купить испанское согласие ценой передачи Испании Луизианы, чем он, по выражению Родни, добавил к Испанской империи еще одну пустыню. Прямые разногласия между Испанией и Англией удалось уладить (или отложить в долгий ящик) без особых сложностей. Поселения заготовителей кампешевого дерева в Гондурасе впервые получили хоть и сомнительное, но признание. Испания согласилась терпеть присутствие заготовителей и уважать их собственность, Англия пообещала не строить укреплений вокруг их лагерей, о границах не было сказано ни слова. Англия вернула Испании Кубу и взамен получила Флориду. В Лондоне это посчитали невыгодным обменом. Флорида была еще одной пустыней, а Куба – цветущей колонией. За время британской оккупации на Кубу завезли 10 000 рабов для работы на кубинских сахарных плантациях, а офицеры, возвращавшиеся в Англию, распространяли там запах прекрасного табака, как нюхательного, так и в виде сигар, который превратил Англию в крупный рынок сбыта этих кубинских товаров, каким она остается по сей день. Что касается Манилы, то известия о ее падении пришли слишком поздно, чтобы повлиять на переговоры, и после двух лет весьма прибыльной английской оккупации ее тоже тихо вернули Испании.

Таким образом, решительная война привела к намного менее решающему миру. Чтобы быстро его добиться, англичане пошли на большие уступки и сделали их намеренно. Как победители в войне, они находились в положении, позволявшем выбирать, что предложить. Их выбор был знаменательным сам по себе. Поставив во главу угла безопасность своих материковых колоний, министры выполняли свой прямой долг перед соотечественниками, живущими по ту сторону океана, но в то же время признали нарождавшееся изменение акцентов в оценке ценности английских колоний в целом. Шелбурн, отстаивая этот договор как президент Торговой палаты, был достаточно откровенен: «Где бы ни выращивали сахар, население уменьшается… Наши сахарные острова ослабляют и сокращают население в метрополии… В северных колониях население, напротив, растет, и, конечно, потребление наших промышленных товаров оплачивается за счет их торговли с иностранцами… и тем самым дает работу миллионам жителей Великобритании и Ирландии и оказывает самое непосредственное влияние на богатство, безопасность и независимость этих королевств и должно продолжаться в грядущие годы».

Конечно, эти взгляды не являлись общепринятыми ни в Сити, ни в стране в целом, но на тот момент они возобладали. Французские министры придерживались противоположных взглядов. Они не были так сосредоточены на экспорте промышленных товаров, и острова Вест-Индии казались им более ценными. Правда, их острова в Вест-Индии были в целом более продуктивными, чем английские. Благодаря такому различию в приоритетах французам было проще отдать Канаду, а британцам вернуть им Гваделупу, Мартинику и Сент-Лусию, несмотря на стратегическую угрозу, которую Мартиника представляла для Британских островов и материковых портов. Если не считать этой угрозы, государственные деятели Британии сделали два негласных предположения. Одно заключалось в том, что морское превосходство Британии над возможным объединением врагов в Карибском бассейне, как и в других местах, можно считать гарантированным. В целом это предположение оказалось справедливым, хотя с очень серьезными временными ограничениями. Другое состояло в том, что старые колонии, а именно колонии, принадлежавшие Британии до Семилетней войны, навсегда останутся британскими. На самом деле в течение нескольких лет их лояльность испарилась и власть метрополии на значительной части Британской империи рухнула. Британцы были не единственными европейцами, которые ошибались в своих расчетах. В течение нескольких десятилетий то же самое произошло на значительной части Французской империи и на большей части Испанской. В последнюю четверть XVIII века и в первую четверть XIX века резко усилились столкновения между заморскими европейскими империями, в некоторых случаях вызванные мятежами.

Глава 8. Первая американская революция

Какой бы решительной ни была Семилетняя война с военной точки зрения и какими бы умеренными ни были условия завершившего ее договора, урегулирование 1763 года не имело больших шансов на окончательное принятие, по крайней мере среди победителей. Британские уступки, сделанные в качестве платы за прочный мир, были потрачены впустую. Бьют и его сторонники так и не смогли понять, что не масштаб потерь, вызванных поражением, а именно поражение само по себе предполагает реванш. Шуазель начал планировать его еще до того, как успели высохнуть подписи, поставленные под договором о мире. Он направил свои усилия на восстановление разрушенного военного флота и уговаривал своего испанского коллегу Гримальди делать то же самое. Не все французские лидеры стремились к реваншу с такой решимостью, как Шуазель, и первым среди них был Людовик XV. Точно так же не все испанские министры разделяли яростное негодование Карла III в отношении Англии, и Гримальди, не будучи любителем ввязываться в драки, больше беспокоился о финансовой стороне дела. Тем не менее между собой Франция и Испания могли написать длинный и убедительный список irredenta в Средиземном море, Западной Африке, Вест-Индии и Индии. Обе страны имели основания опасаться и возмущаться военно-морским господством Англии и подозревать, что английское правительство может замышлять в будущем новые завоевания. Возвращение Чэтема[48] в свое кресло, несмотря на его болезнь, вызвало переполох в Версале. Кроме того, в 1760-х годах европейские мореплаватели вступили в эпоху новых открытий в Тихом океане – области, где Испания по-прежнему заявляла о своей монополии на судоходство и к которой британское Адмиралтейство проявляло угрожающий интерес. И для Франции, и для Испании растущая активность англичан в этом регионе вполне могла стоить того, чтобы начать войну.

В 1763 году финансы как Франции, так и Испании были истощены, но этому не стоит придавать слишком большого значения. Большинство войн XVIII века были начаты правительствами с вполне ясными материальными целями – территории, торговля, колонии, доход. Ограниченные цели достигались ограниченными средствами. Армии были профессиональными и довольно маленькими по сравнению с населением, военно-морской флот, хотя и стоил невероятно дорого в материальном выражении, был еще меньше по численности и еще более профессиональным. Гражданское население, за исключением тех территорий, где имело место реальное вторжение, рассматривалось в основном в качестве налогоплательщиков. Налоговые системы XVIII века были еще слишком неэффективными и в большинстве стран насчитывали слишком много исключений, не позволявших собирать налоги на войну и другие общественные цели с доходов достаточно заметной части нации. В военное время правительство балансировало на грани банкротства, как в случае правительства Франции, а богатства его подданных в основном оставались нетронутыми. Когда его доходы и кредит истощались и ему нечем было платить своим солдатам, приходилось заключать мир, но за несколько мирных лет оно могло восстановить свои финансы настолько, чтобы быть готовым начать очередную войну такого же типа. Несмотря на хаос, царивший в государственных финансах Франции и Испании непосредственно после войны, в 1766 году Шуазель смог уверенно писать, что союзники Бурбоны будут к 1770 году достаточно сильны, чтобы снова бросить вызов Англии. В этой уверенности его воодушевляли доклады, которые он получал от своих агентов в Англии. Там к концу 1760-х годов чрезмерная уверенность плюс нежелание и дальше платить высокие налоги привели к быстрому снижению силы военного флота и армии, а правительство оказалось парализовано политическими распрями до состояния, нехарактерного даже для тех времен. Кроме того, у Англии не было союзников. В 1762 году администрация Бьюта прекратила субсидировать Пруссию, а затем стала склоняться в сторону сепаратного мира с Францией. Вопреки гневным протестам Питта, в тогдашних обстоятельствах эти действия были разумными, поскольку не в британских интересах было субсидировать прусское вторжение в Саксонию. Но Фридрих Великий не простил Англию и в 1766 году отказался от предложения Чэтема возобновить альянс.

Если Шуазель был прав в своей оценке времени, необходимого для восстановления французской и испанской финансовой и военной силы, то можно ожидать, что примерно в 1770 году он подыскивал подходящую ситуацию. Ему нужно было в какой-то момент, когда Англия будет в трудном и невыгодном положении, найти casus belli[49], всерь ез затрагивающий интересы и Франции, и Испании. Несмотря на династическое соглашение, интересы Франции и Испании совпадали не всегда. Типичными для взаимоот ношений этих двух стран стали их разногласия по поводу Фолклендских островов. В третьей четверти XVIII века эти невзрачные необитаемые острова, расположенные вблизи морского пути из Атлантического в Тихий океан, приобрели стратегическое значение. Энсон обратил внимание на их ценность в 1740-х годах. Однако первыми там поселились французы. Бугенвиль (адъютант Монкальма в Канаде) привез поселенцев на Восточные Фолкленды в 1764 году в рамках частной инициативы, одобренной правительством. Спустя несколько месяцев Байрон во время своего кругосветного плавания произвел краткий осмотр Западных Фолклендов. Каждый из них, ничего не зная о другом, «завладел архипелагом». Первые английские поселенцы – отряд морских пехотинцев – прибыли на Западные Фолкленды в 1766 году. Тем временем Гримальди, прослышав о французском поселении, официально попросил французское правительство убрать его оттуда на том основании, что его существование подтолкнет их общих английских соперников проникнуть на эту территорию. Шуазель очень неохотно согласился, и в 1767 году испанцы взяли Восточные Фолкленды под свое управление. Чтобы изгнать англичан с Западных Фолклендов, испанское правительство хотело заручиться французской поддержкой, но Шуазель, чьи планы были грубо упреждены, колебался и тянул время. У него имелся свой список обид, по поводу которых он собирался действовать: ловля рыбы с Ньюфаундленда, лишение французов участия в торговле смолой и рабами из Сенегала, а также действия британцев в Индии, которые, как он говорил, нанесли оскорбление французскому флагу, остановив попытку построить укрепления в Чандернагоре, что противоречило Парижскому договору. Но во всех этих случаях он не мог полагаться на поддержку испанцев и со своей стороны не испытывал энтузиазма по поводу Войны за испанское господство на Фолклендских островах. В конце концов испанское правительство решило форсировать принятие решения. В 1770 году мощная экспедиция, отправленная из Буэнос-Айреса, вынудила английский гарнизон сдаться. Узнав об этом, британское правительство потребовало осудить эти действия и вернуть ситуацию в исходное положение, и англо-испанская война, в которой от Франции можно было ожидать поддержки Испании, стала близкой возможностью. На этот раз войну предотвратил сам Людовик XV, который сместил Шуазеля и объявил Карлу III, что Франция не будет драться. Кризис рассосался. В 1771 году испанское правительство вернуло Западные Фолкленды Великобритании и осудила действия губернатора Буэнос-Айреса Букарели. Испанцы не отказались от своих притязаний на эти острова, а британское правительство не стало на этом настаивать, что вызвало недовольство Питта и его сторонников. Британия была не готова к войне, и Норт, занимавший теперь кресло премьера, не считал, что за эти острова стоит драться, пока действует общее право судоходства в Тихом океане. В 1776 году британский гарнизон тихо ушел, оставив развеваться свой флаг как символ территориальных притязаний. Согласно распространенному мнению, которое решительно отвергалось британскими министрами, этот уход стал следствием секретного обещания, данного во время устных переговоров в 1771 году, и потому являлся частью соглашения. Какой бы ни была правда, негостеприимная природа Фолклендских островов, очевидно, опровергалась восторженными докладами Энсона и Байрона. Испанцы сохраняли непрочное, но неоспоримое право на владение Восточными Фолклендами вплоть до 1811 года, когда они тоже ушли, на несколько лет оставив острова буревестникам и китам.

Если действия французов и испанцев предполагали обуздать британский империализм, то для этого следовало подыскать более подходящую возможность. Смещение Шуазеля не означало окончательный отказ от его политики. Вержен, который в 1775 году стал министром иностранных дел Людовика XVI, был его способным учеником, а также успешным политическим соперником. Он оказался одним из тех дальновидных французов, которые во времена Парижского соглашения предвидели последствия полной победы англичан в Северной Америке. Отсутствие дисциплины на местах, которое больше не сдерживал страх перед французским вторжением, могло сделать британские колонии неуправляемыми. Управление ими никогда не было легким делом, а с 1688 года попытки английских властей наладить дело стали совсем вялыми. Если бы теперь какая-нибудь серьезная попытка восстановить контроль метрополии спровоцировала усиление привычной нелюбви и подозрительности колонистов к власти, то восстание в британских колониях могло бы дать французам шанс.

Такая попытка была практически неизбежна. Во всех американских империях война выявила административную слабость, разительно противоречившую принципу авторитаризма. После заключения мира правительства всех метрополий старались исправить эту ситуацию: усилить защиту колоний, сделать колониальную администрацию более рациональной и жесткой, поощрять и расширять колониальное производство и торговлю и в целом сделать колонии более доходными для этих правительств, для инвесторов и (если это не противоречило планам метрополии) для их обитателей. Так, испанское правительство запустило программу решительной реорганизации. Постоянная армия, впервые появившаяся в Индиях в 1762 году, осталась там и после войны. Высшие офицерские должности в ней занимали обычно испанцы с полуострова, но многие креолы тоже получили назначения, а рядовые были набраны в значительной степени из местных при помощи насильственной вербовки. В Сан-Хуане и Пуэрто-Рико, находившихся на наветренной оконечности Больших Антильских островов, строились мощные крепости, что стало логичным ответом на потерю Флориды и очевидную уязвимость Гаваны. Были улучшены связи: начиная с 1764 года между Гаваной и Коруньей действовала ежемесячная служба отправки. Многие административные границы претерпели изменения в пользу более рациональных и улучшавших оборонительные возможности. В 1776 году в бассейне Рио-де-ла-Плата было учреждено абсолютно новое вице-королевство, и Верхний Перу, по-прежнему являвшийся важным источником серебра, вошел в его юрисдикцию. Хосе де Галвес как visitador[50] Новой Испании с 1765 по 1771 год, а впоследствии как министр по делам Индий начал радикальную реформу административной службы, призванную сделать ее более централизованным, более дисциплинированным и более эффективным инструментом королевской власти. Церковь, всегда являвшаяся важнейшим инструментом колониального управления, была поставлена под строгий, как никогда, королевский контроль. Традиционные ордена подверглись резкой критике как слишком богатые и бесполезные, и в 1767 году самый независимый из них – орден иезуитов, который в долине Парагвая фактически создал свое государство в государстве, – был без промедления изгнан.

Все это, конечно, стоило денег. Принцип, согласно которому корона должна получать с Индий финансовую дань, был учрежден со дня создания в Америке первого поселения и никогда всерьез не подвергался сомнению. Доходы свободно перетекали из колоний в Испанию для покрытия военно-морских и других издержек или из одной колонии в другую. Громадные укрепления в Пуэрто-Рико были оплачены за счет субсидий из Новой Испании. В это время производство серебра в Новой Испании быстро росло (в 1767 году открыли знаменитую шахту Валенсиана), а вместе с ним рос и quinto. Предпринимались отчаянные усилия, чтобы увеличить доходы от других статей налогообложения и стимулировать торговлю, избавив ее от ненужных ограничений.

Многие из этих мер были основаны на предложениях, изложенных в знаменитом трактате Кампильо[51] «Новая система управления для Америки». Кампильо предсказывал, что если торговле дать больше свободы, ее объем возрастет, а если уменьшить и упростить налоги, но сделать их сбор более эффективным, то их размер от увеличившегося объема торговли тоже станет больше. События доказали его правоту. Кораблям наконец позволили следовать более экономичными маршрутами. Теперь суда, направлявшиеся в порты Перу, пошли в основном вокруг мыса Горн, а от старого неудобного маршрута через Панамский перешеек отказались, и конвои, использовавшие его, отменили. Торговлю из Верхнего Перу перенаправили через Буэнос-Айрес, к большому недовольству consulado в Лиме и замешательству перуанских контрабандистов, лишившихся значительной части своего бизнеса. Постепенно снимались ограничения на торговлю между колониями, и мертвая хватка, которой consulados держали за горло трансатлантическую торговлю, слабела. В 1778 году эти послабления были собраны в так называемый Декрет о свободной торговле – широко известную хартию процветания, сделавшую открытой торговлю во многих Индиях (во всех, кроме Венесуэлы и Новой Испании) для судов из всех испанских портов. По традиционным испанским меркам это было дерзкое деяние, и правительство рисковало получить проблемы. Все его инновации – финансовые, коммерческие, административные – задевали давно укоренившиеся интересы. Естественно, они вызвали яростные протесты и жалобы на разорение, особенно в Индиях, от тех, чьи привилегии нарушали. Но пока сопротивление было в основном пассивным. Правда, часто имели место локальные восстания креолов и индейцев, иногда довольно опасные, но они нередко случались и раньше. Теперь они, как обычно, были плохо подготовленными и нескоординированными, и их быстро подавляли.

Во французской колониальной империи самой насущной проблемой была необходимость приспособиться к новым, ухудшившимся обстоятельствам. После потери Канады и введения на Ньюфаундленде ограничений на ловлю рыбы французские интересы в Америке сосредоточились практически в одном Карибском бассейне. Одной из основных целей, которых пытался достичь в войне Шуазель, было расширение этой карибской империи – La France Equinoxiale – за счет создания сильной колонии во Французской Гвиане, которая должна была принять поселенцев, изгнанных из Новой Шотландии и с острова Кейп-Бретон. Эта попытка провалилась отчасти из-за плохой подготовки, отчасти из-за того, что большая часть этих поселенцев умерли от желтой лихорадки и малярии. С другой стороны, после войны французские острова, особенно Сан-Доминго, благодаря альянсу с Испанией и контрабандной торговле, которую вели британские колонисты из Северной Америки, вступили в период процветания, чему способствовали урожайные годы. В 1763 году эта торговля перестала быть незаконной, во всяком случае с точки зрения французских властей. В этом году французские колонии получили разрешение на импорт иностранного продовольствия и на то, чтобы платить за него ромом и мелассой, которые не хотели покупать во Франции. Примерно в это же время определенные гавани на Мартинике, Гваделупе и Сан-Доминго были объявлены свободными портами, открытыми для иностранных торговцев. Как и испанцы, французы надеялись, что за счет уступок мелкой торговле смогут усилить монополию своей метрополии в крупной торговле. Весь экспорт сахара по-прежнему требовалось отправлять во Францию. Его объем существенно превышал то, что производили Британские острова, и реэкспорт сахара из Франции в другие части Европы после его рафинирования являлся одним из основных факторов для положительного международного торгового баланса страны. «Труд людей, живущих на этих островах, – писал Рейналь с характерным для него преувеличением, – это единственная основа для африканской торговли. Они способствуют рыболовству и культуре Северной Америки, обеспечивают хороший рынок для промышленности Азии и удваивают, а возможно, и утраивают энергию всей Европы». Как и испанцы, французы после войны стремились укрепить как администрирование, так и оборону этих ценных владений. В 1763 году не без некоторых оснований были изгнаны иезуиты, эти международные козлы отпущения. Их коммерческие спекуляции на Мартинике до и во время войны стали причиной большой сумятицы и недовольства. Впервые было положено начало созданию светских епархий и приходов. В 1762 году во Франции учредили постоянную комиссию, или бюро по колониальному законодательству, и видные колонисты предстали перед ним, чтобы высказаться. Прилагались усилия для более точного определения обязанностей колониальных чиновников, сокращения числа пересекающихся юрисдикций и разделения гражданской и военной власти. В сфере обороны французы, как и испанцы, решили оставить регулярные войска на островах Вест-Индии на постоянной основе. Островные милиции, в отличие от исключительно эффективной милиции, существовавшей в Канаде, были ненадежными формированиями, которых больше заботила защита членов их семей и собственности от бунта рабов, чем оборона островов от нападений иностранцев. С другой стороны, держать регулярные гарнизоны было дорого. Французское правительство, в отличие от испанского, никогда не устанавливало за собой права по своему усмотрению облагать колонии налогами для получения прибыли метрополией. Согласно давней договоренности, налоги, собранные в колонии, должны были тратиться в этой колонии. Правда, в большинстве колоний налоговые поступления покрывали менее половины затрат на управление и местную оборону, а оставшаяся часть покрывалась французской метрополией. Попытки заставить колонии нести большую долю расходов приводили к проблемам. Вряд ли можно было ожидать, что абсолютистское правительство Бурбонов отдаст налогообложение в руки выборных ассамблей, особенно посмотрев на британский опыт этих неподатливых органов, но оно признавало, что налогообложение, введенное простым декретом, будет неработоспособным. Провести повышение налогов на практике можно было только посредством решений conseils supérieurs[52] крупных провинций. Эти консультативные советы, куда входили чиновники, мировые судьи и видные колонисты, были не избираемыми, а на значаемыми органами. Однако, как и parlements во Франции (аналогом которых они себя считали), они тоже могли быть неподатливыми. Их положение было сложным, поскольку их созывали для отправления квазипредставительских функций без определения, кого или что они представляют. Таким образом, их согласие на новое налогообложение не всегда эффективно обязывало тех, с кого предполагалось брать налоги. Например, в 1763 году в СанДоминго, после того как было решено разместить на острове постоянные войска, французское правительство согласилось упразднить милицию и ненавидимую колонистами воинскую обязанность, с помощью которой она комплектовалась. Чуть позже общее собрание conseils supérieurs Порто-Пренса и Кап-Франсе попросили согласиться на введение дополнительного ежегодного налога в 4 000 000 livres для оплаты расходов на содержание гарнизона. В 1764 году они после некоторого торга согласились на это как на don gratuit[53] сроком на пять лет. Аналогичным образом была повышена octroi, экспортная пошлина. Через год корона, встревоженная высоким процентом смертей в регулярных войсках, сочла необходимым восстановить милицию. Но за войска по-прежнему нужно было платить, и повышенная octroi тоже сохранилась. В то же время тем, кто подлежал зачислению в милицию, была предложена альтернатива – платить деньги, которые пойдут на то, чтобы набрать и оплачивать полк gens de couleur[54]. Conseils решительно протестовали, и, хотя в конце концов их убедили или заставили снова согласиться, их согласие повсеместно осуждалось. Недовольны были все: grands blancs[55], с собственности которых бралась эта octroi, petits blancs, которые не могли себе позволить откупиться от службы в милиции, мулаты и свободные негры, из которых должны были набирать этот полк. Многие отказывались служить или платить. В течение нескольких лет ходили разговоры о восстании, по ночам встречались заговорщики, собиралось оружие, в горах проходили тайные учения. Так продолжалось, пока правительство не испугалось и не покончило со всем этим жестоко, устроив в 1769–1770 годах серию военных трибуналов с привлечением регулярных войск. Заговор ликвидировали, порядок восстановили, но под видимостью всеобщего процветания медленно тлело недовольство правительством метрополии.

Проблема имперской организации, с которой столкнулось британское правительство после 1763 года, была намного более сложной и более грозной, чем те, которые стояли перед испанцами и французами. Полнейшая непохожесть и географическая протяженность британских успехов неизбежно провоцировали импровизации, скоропалительные решения и путаницу. В Карибском бассейне, в Северной Америке, в Индии и в дюжине мелких театров войны победа создала больше дилемм, чем поражение. Более того, как обычно в историях о торговле и господстве, трудности, обнаружившиеся в разных далеких друг от друга местах, были связаны между собой. Решения, опробованные в одном регионе, в другом вызывали новые проблемы. Тем не менее существовал критерий срочности. В сознании британского правительства и политически мыслящего общественного мнения Англии после дел в самой Великобритании и бесконечной борьбы за политическое выживание самого срочного внимания государства требовала ситуация в Северной Америке. Особенно выделялись три проблемы или, скорее, три группы проблем. Первой была проблема ассимиляции. Империя приобрела огромные новые территории, на одних обитали французы и испанцы, другие были населены практически неизвестными индейскими племенами. Эти территории требовалось обеспечить органами власти и сформулировать политику их дальнейшего развития, которая была бы приемлемой для их обитателей, не будучи при этом противоречащей британским конституциональным идеям, с одной стороны, или потенциально небезопасной – с другой. Второй проблемой была оборона, и в частности стоимость этой обороны в настоящем и будущем. Центральное правительство потратило несметные суммы на прошедшую войну, суммы, намного превышающие те, которые покрывали текущие доходы. Колониальные правительства – по крайней мере некоторые из них – тоже потратили большие суммы относительно своих доходов, но больше половины из них они возместили за счет центрального правительства. Очень большой государственный долг, образовавшийся в Великобритании, и намного меньшие долги в колониях, возникшие из-за расходов на войну, нужно было оправдывать и по возможности уменьшать. Между тем атлантическому и карибскому побережьям по-прежнему требовалась защита от европейских врагов, а на границах с индейцами нужно было размещать гарнизоны и полицейскую охрану. С точки зрения правительства метрополии было необходимо или по меньшей мере крайне желательно собрать деньги таким образом, чтобы колонисты сами несли разумную долю этого бремени. В-третьих, механизмы гражданской администрации, их разнообразие, фрагментация и слабость колониального правления за время войны стали слишком очевидны. В некоторых колониях локальный партикуляризм препятствовал формированию постоянных войск и не позволял координировать их действия, когда они были сформированы. Незаконная торговля с Луисбургом и Французской Вест-Индией служила для врага материальной помощью, но ее предупреждение и наказание за нее оказались затруднены, поскольку ей потворствовали местные мировые судьи. Губернаторы колоний и министры в центре, естественно, желали положить конец этому опасному нарушению, сделать королевскую администрацию более единой и более эффективной в деле служения интересам империи в целом, как они их понимали. Поэтому они стремились ликвидировать ее зависимость от доброй воли местных ассамблей, временами капризных, временами несговорчивых и почти всегда узко ограниченных в своей политике и своих интересах.

Из всех этих проблем управление новыми территориями было самой неотложной, настолько, что правительство Гренвилла, который стал премьер-министром в 1763 году, решило разобраться с ней быстро посредством королевской прокламации вместо более медленной и аккуратной процедуры принятия законодательного акта парламентом. Согласно прокламации от октября 1763 года, завоеванная территория, граничившая с Карибским морем, была поделена на две колонии – Восточную и Западную Флориду: территория к югу от эстуария реки Святого Лаврентия вошла в состав существующей колонии Новая Шотландия, населенную французами территорию вдоль этой реки с двумя центрами Квебек и Монреаль объединили в новую колонию Квебек. В этой колонии учредили обычную систему представительных институтов в ожидании, что численность англоговорящих иммигрантов быстро превысит численность ее французских обитателей. Эти ожидания так никогда и не оправдались, но в то время это решение казалось логичным и аккуратным.

Гораздо более сложную проблему представляла область диких лесов, расположенная южнее Великих озер и западнее Аппалачских гор, и обитавшие там дикие люди. Власти чувствовали ответственность за индейцев, и некоторые из их агентов, особенно суперинтенданты по делам индейцев Джон Стюарт и сэр Уильям Джонсон, уже выражали свою любовь к первобытной простоте, стремление сохранить ее нетронутой, что являлось характерной чертой многих колониальных гражданских служащих в более поздние времена. Но индейцы были не просто живописны и привлекательны, они были ненадежны и могли быть опасны. В то самое время, когда вышла прокламация, способный и воинственный вождь Понтиак организовал союз, охвативший большие области проживания индейских племен, и развязал войну против всех поселений вдоль границы с Огайо. Английские министры преувеличивали численность и силу индейских племен, что можно понять, поскольку воины Понтиака убили больше 2000 поселенцев. Они справедливо считали, что агрессивность индейцев вызвана страхом перед вторжением на их территории и возмущением действиями торговцев-обманщиков. Они думали, что индейские племена никогда не успокоятся и не будут жить мирно, если не получат твердых обещаний по этим вопросам. В результате они провозгласили аппалачский водораздел западной границей британских поселений. Поселенцев следовало направлять в Квебек и Флориду, поскольку в обеих колониях требовалось больше людей. Лесной регион Огайо должен был управляться армейским главнокомандующим, и всю торговлю там следовало ограничить разрешенными местами, находившимися под наблюдением. Таким образом, правительство взвалило на себя гигантскую задачу охраны порядка и наблюдения, которую из-за нехватки денег не могло выполнить и от которой было вынуждено шаг за шагом отказаться. В 1768 году регулирование торговли с индейцами снова передали в руки колоний, в результате практически все попытки регулировать ее прекратились, и новая граница поселений была проведена дальше к западу, чем указанная в прокламации. В 1771 году гарнизоны форта Пии и форта Шартр вывели, вирджинские поселенцы двинулись вперед, и началась война с индейцами. В конце концов, по Квебекскому акту 1774 года, правительство метрополии сняло с себя ответственность за вожделенную дикую местность и включила ее, по меньшей мере временно, в состав Квебека. С учетом реальности решение выглядело разумным, поскольку на большей части спорной территории единственными европейскими обитателями были франко-канадские торговцы мехом. Но акт вызвал широкое и яростное возмущение. В сухом остатке в результате своих действий правительство создало себе врагов в лице тысячи будущих поселенцев и, что более важно, могущественных земельных спекулянтов, а также тех, чьи интересы они представляли в средних колониях[56].

Пограничная политика правительства задевала интересы влиятельных людей и закончилась провалом. Попытки правительства получить доходы в колониях путем введения имперских налогов, предназначенных для целей обороны, тоже оказались неудачными. Они были предприняты, поскольку казалось, что не существует другого способа обеспечить необходимые взносы. Старый метод реквизиции колония за колонией, которым пользовались во время войны, тоже не годился. Даже перед лицом общей опасности некоторые колонии уклонялись от своих обязательств, а в мирное время их было бы еще больше, какие бы опасности ни поджидали в будущем. Колонии невозможно было убедить согласиться на общую политику налогообложения, поэтому имперское правительство решилось на прямые действия и восстановило против себя почти всех. Следующие стадии развития конфликта хорошо известны. Первым крупным действием правительства стал Закон о плантациях 1764 года, получивший название «Сахарный акт», ставший одновременно и средством получения дохода, и актом объявления экономической войны французам на Карибах. Составляя этот акт, администрация Гренвилла сделала искреннюю попытку сбалансировать противоречивые интересы, и некоторые из его параграфов предоставляли существенные преимущества североамериканским производителям. Однако первоочередным соображением являлись доходы, и самый главный параграф предполагал аккуратный сбор пошлины на иностранную мелассу, изначально введенной в 1733 году, но так никогда и не собиравшейся. Этот параграф вызвал протесты нескольких колониальных ассамблей и стоны о разорении от производителей рома из Новой Англии, вероятно преувеличенные стоны, исходящие от производства, которое на протяжении всей своей истории прославилось своей способностью всасывать в себя налоги. Более убедительными и явно более обоснованными были возражения по поводу административных правил по исполнению акта, которые создавали реальные трудности и неудобства, особенно для прибрежного судоходства. Тем не менее акт был введен, пошлины уплачены, хотя и с большой неохотой. Намного более решительный протест встретила сделанная Гренвиллом на следующий год попытка вести гербовый сбор с широкого круга производств и законных операций. Введение имперской властью внутренних налогов в колониях можно рассматривать как инновацию, поскольку, хотя такие прецеденты были, все относились к давним временам. Доказательством архаичного легализма парламента стало то, что ни один из его членов не выразил никаких сомнений в конституционности Гербового акта, хотя некоторые, в особенности старый служака Барре, хорошо знавший свою Америку, сомневались в его разумности. У колонистов, когда они узнали об акте, никаких сомнений не возникло. Немедленно поднялся крик: «Никаких налогов без участия наших представителей!», и было организовано всеобщее сопротивление с использованием хорошо известного в XVIII веке способа запугивания властей – бунтующих толп. Никто не собирался платить, и преемники Гренвилла в правительстве аннулировали акт, однако с оговоркой в виде декларативного закона о суверенных правах парламента, указывавшего, что правительство в принципе не отказывается от него. В 1767 году новая администрация вернулась к вопросу о налоге в связи с Законом Таунсенда о доходах. На этот раз правительство пыталось поймать колонистов на том, что посчитали их словом, и поднять доходы за счет не внутренних налогов, а пошлин на импорт в колониях. Для лидеров радикально настроенных американских колонистов это было «что в лоб, что по лбу». Они молча изменили свою позицию и теперь протестовали против любого повышения доходов с колоний путем принятия закона парламентом. Сопротивление снова приняло форму беспорядков, насилия против отдельных чиновников и всеобщей договоренности не импортировать облагаемые пошлиной товары. В 1770 году правительство снова пошло на попятный, но так, чтобы не потерять лицо. Пошлины были отменены с одним исключением финансово несущественной пошлины на чай, которую сохранили как символ права парламента устанавливать налоги и как фокус колониального возмущения. В целом введение налогов парламентом принесло мало доходов, и его главным результатом, благодаря возмущению, которое оно вызвало, стало усиление влияния в местной политике таких экстремистов, как Джеймс Отис и бостонский подстрекатель Сэмюэль Адамс.

Беспорядки из-за налогов не являлись для Англии чемто незнакомым. Министры, проклиная бунты в Америке, могли их понять, и могли даже минимизировать их значимость, приписав самой простой и очевидной причине – нежеланию платить налоги. Но ситуация была не так проста. Попытки ввести налоги властью парламента отражали общее желание английских правительственных кругов улучшить управляемость империи в целом и усилить контроль со стороны метрополии. Характерными шагами к этой цели стали меры, предпринятые в 1660-х годах для ужесточения положений Закона о торговле: требование, чтобы таможенные чиновники находились на своих постах, а не полагались на местных заместителей, предписание капитанам королевского флота от 1762 года содействовать таможенным досмотрщикам, указания судьям обеспечивать их соответствующими решениями судов для ареста товаров, с неоплаченной пошлиной. А также реорганизация адмиралтейских судов (в заморских владениях Великобритании) и расширение их юрисдикции. Примечательной была решимость посадить губернаторов и других высших гражданских чиновников на фиксированное жалованье, чтобы сделать их менее зависимыми от местных ассамблей и более свободными в исполнении предписаний. На реализацию этой цели предполагалось направить часть доходов, которые центральные власти ожидали получить от пошлин Таунсенда, но даже после отмены этих пошлин правительство упорствовало, предусмотрев в 1772 году выплату из полученных от Америки доходов жалованья губернаторам и судьям Верховного суда в Массачусетсе. Последствия этих действий были очевидны, и злобная реакция массачусетских радикалов не заставила себя ждать. Это не была реакция угнетенных колонистов, выражавших недовольство тяжелым налоговым бременем, это была реакция людей состоятельных, патрициев, защищавших свою власть, влияние и свободу действий на местах. Руководствуясь продуманной и всесторонней стратегией, они направили свое возмущение не на конкретные законы, а на власть, которая принимала эти законы.

Бенджамин Франклин в 1770 году писал, что американские провинции представляют собой «настолько разные и не связанные друг с другом государства», что парламент «узурпировал право создавать для них законы, которого у него раньше не было». Это не соответствовало действительности. Парламент издавна обладал законодательной властью в отношении колоний, что подтверждали многочисленные свидетельства. С 1688 по 1763 год эта власть никогда не оспаривалась. Однако при жизни двух предшествующих поколений она мало использовалась, по крайней мере в мирное время. Законодательную плодовитость 1760-х годов можно было расценить как инновацию, которая не нуждалась, чтобы учитывать мнения даже самых видных колонистов. Они не были заинтересованы в эффективности административной системы как таковой, напротив, как большинство местных патрициев в большинстве колониальных империй, централизации и контролю они предпочитали неэффективность и разобщенность. Их коммерция и судоходство, которые выросли и расцвели под защитой законов о судоходстве, теперь так сильно укрепились, что не нуждались в протекции. Законы – как утверждали они – защищают только английские интересы и интересы Британской Вест-Индии, а северные и средние колонии они только ограничивают и раздражают. Что касается обороны, которая всегда считалась главным вкладом имперского правительства в благосостояние колоний, то главная опасность, похоже, миновала навсегда. Ответственные британские министры не могли согласиться с этим предположением, но американские соглашались, и события подтвердили их правоту. Мстительность французов была направлена против Англии, а не против колоний, французский ирредентизм смотрел в сторону Карибского бассейна, а не Северной Америки, для Испании самым желанным завоеванием был бы Гибралтар, а не Флорида. Что же касается индейцев, то британские министры всегда преувеличивали их воинственность и силу. Некоторые радикально настроенные колонисты считали или делали вид, что считают, эти преувеличения намеренными. Приморские общины находились достаточно далеко от границы и не признавали никакой индейской угрозы, а западные первопроходцы готовы были идти на риск. Для колониальных политиков не существовало проблемы обороны. Американцы XVIII века, подобно англичанам XVII века, чьи политические представления наследовали, не доверяли постоянным армиям. Если британское правительство, утверждали они, настаивает на размещении в колониях постоянных войск, на их расквартировании среди мирных граждан и взимании налогов с людей, чтобы платить им, то этому наверняка есть какая-то недобрая причина.

К 1770 году колониальные лидеры говорили и писали о необходимости сопротивления посягательствам метрополии, если надо, то с применением силы. Под этим они подразумевали нечто большее, чем просто инспирированные беспорядки среди городских толп, но пока еще нечто меньшее, чем войну за независимость. Полное и официальное отделение от Англии не имело очевидных преимуществ, за исключением разве что Вирджинии, где многие плантаторы постоянно были должны английским торговцам и видели в независимости возможность избежать оплаты. Большинство колониальных представителей, по сути, являлись консерваторами в своих целях или считали себя таковыми. Они хотели, чтобы британское правительство в отношении к их делам вернулось к довоенной практике, и заявляли – а некоторые искренне считали, – что по-прежнему верны короне. Они не требовали ничего, кроме «обычных неотъемлемых прав британских подданных», но хотели, чтобы в Америке эти права были четко закреплены. Некоторые – Франклин, губернатор Массачусетса Бернард и даже Джеймс Отис – время от времени предлагали неработоспособные планы колониального представительства в парламенте. Но намного больше было тех, кто требовал явного признания за колониальными ассамблеями такой же власти на территории их провинций как власть парламента в Англии. Ряд политиков в Англии – Берк, Фокс и даже Чэтем – выражали готовность пройти долгий путь, чтобы выполнить эти требования, по меньшей мере на практике. Не было недостатка в предложениях по поводу размещения войск, сделанных с самыми лучшими намерениями. От расквартирования войск на местах отказались, но из-за взаимных подозрений, повторяющихся провокационных инцидентов, разжигавших эти подозрения, и нескончаемого вала речей и памфлетов вооруженный конфликт стал неизбежным.

При всех недостатках лидеров колониальной оппозиции молчаливостью они точно не страдали. Это были люди, обладавшие живым умом, способные, эрудированные, красноречивые. Они унаследовали от Англии сильную традицию политической и религиозной полемики и выражали свое мнение в газетах (которых в континентальных колониях на 1775 год насчитывалось 38), в проповедях, на памятных мероприятиях, но больше всего в памфлетах. С 1750 по 1776 год появилось более 400 памфлетов на тему англо-американских противоречий, а к 1783-му их было больше 1500. Многие из них содержали важные, серьезные и тщательно продуманные объяснения взгляда их авторов на спорные вопросы того времени. Они представляли широкий спектр направлений мысли – антиавторитаризм, рожденный в потрясениях гражданской войны в Англии и завезенный в Америку многими первыми поселенцами, более модные и современные понятия философии естественных прав – естественное право, общественный договор, неотъемлемые права, договорная природа управления, а среди людей, воспитанных на классике, ностальгическое почтение к предполагаемым достоинствам республиканского Рима. В последнем была удачная аналогия и предупреждение. Многие памфлетисты верили или говорили, что верят, будто являются жертвами заговора против свободы. Английскую конституцию, которой они восхищались и преимуществами которой пользовались, подрывали (как подорвали Римскую республику) властолюбивые политики, широко использовавшие для достижения своих целей коррупцию. Многие опасались, что в Англии этот процесс зашел слишком далеко, чтобы его можно было остановить, но в Америке еще оставалась надежда. Американцы сохраняли свою деревенскую простоту и добродетель как знак не примитивного общества, а собственной избранности. «Свободы человечества и величие человеческой природы заключаются в их сохранении», – писал Джон Адамс в год принятия Гербового акта. Альтернативой сопротивлению было сползание вместе с Англией к рабству. Для колониальных патрициев рабство было не просто фигурой речи. В 1774 году Вашингтон, обычно не склонный паниковать, писал другу: «Приближается кризис, когда нам придется отстаивать наши права или подчиняться любому обману, который могут нам навязать, пока обычай и привычка не превратят нас в таких же жалких покорных рабов, как черные, которыми мы управляем, как нам вздумается».

[48] Уильям Питт-старший, первый граф Чэтем – военный министр Англии в годы Семилетней войны и премьер-министр с 1766 по 1768 г.

[49] Формальный повод для объявления войны (лат.). (Примеч. ред.)

[50] Инспектор (исп.).

[51] Хосе дель Кампильо и Коссио (1693–1743) – испанский политик и экономист.

[52] Высшие советы (фр.).

[53] Добровольный дар (фр.).

[54] Цветные люди (фр.).

[55] Богатые белые (фр.).

[56] Средние колонии – доамериканской революции это штаты Делавэр, Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания.