Европейские колониальные империи в XVIII веке. Борьба за господство и торговлю на разных континентах и океанах: читать начало книги онлайн

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Введение

Люди создавали империи испокон веков. Когда одна организованная группа людей или их правители подчиняла другие группы, инородцев или их правителей, превращая их в своих подданных, данников или подчиненных союзников, или когда она отправляла часть своих людей жить в отдаленные места и впоследствии сохраняла контроль над этими поселениями, она создавала империю. На самом деле использование этого слова в таком смысле относительно ново. Когда Генрих III заявлял, что его владение в Англии должно быть империей, то думал не о своем владычестве, скажем, над Уэльсом, а всего лишь о том, что считает себя правителем, над которым нет правителей. Однако с конца XVIII века нормальным в Англии стало использование этого слова для описания определенного типа политической организации, сверхгосударства, состоящего из метрополии и зависимых территорий. Именно в таком смысле используется слово «империя» в этой книге.

Существенной особенностью всех империй – в этом смысле слова, – не считая просуществовавших совсем недолго, является связь метрополия – зависимая территория, поэтому можно выделить три главных элемента. Первый и самый очевидный – господство, контроль. Это изначально и есть смысл слова imperium. В самых важных вопросах метрополия или скорее правительство метрополии – посредством всевозможных консультаций, модификаций или обходных маневров, продиктованных обычаями или обстоятельствами, – принимает окончательное решение и отдает приказы. Его приказы могут быть или не быть действенными. Народ зависимой территории может возражать и оказывать давление, может уклоняться, тянуть время или игнорировать их, и, если его сопротивление становится открытым, постоянным и успешным, империи приходит конец. Вторым элементом является прибыль, выгода, которую получает метрополия от своих отношений с зависимыми территориями. Она может доставаться правительству метрополии, ее гражданам или и тем и другим. Прибыль может иметь форму реальной дани, получаемой обществом или частными лицами, привилегированного положения в торговле внутри империи, стратегических преимуществ над внешними врагами. Она может измеряться всего лишь эмоциональным удовлетворением от ощущения собственной власти (даже иллюзорной) или сознанием выполнения своей цивилизационной, прозелитической миссии, поскольку связи внутри империи являются не только экономическими, но также эмоциональными и политическими. Третий элемент – это услуги, которые метрополия оказывает зависимым территориям. Они могут представлять собой просто некоторую степень защиты от других хищников, но часто включают в себя что-то большее: например, оборону, поддержание порядка и стабильности, весь комплекс управления. Правительство метрополии может предоставлять зависимым территориям преимущества, или предполагаемые преимущества религии метрополии, идеологические откровения, технические навыки, политическое искусство, общую культуру. Более бедным и слабым зависимым территориям она может предоставлять финансовые субсидии, как это делало большинство правительств европейских империй в середине XX века. Эти услуги могут приветствоваться или не приветствоваться, но все имперские правительства считают их предоставление до определенной степени необходимыми для оправдания своей власти.

Средние декады XX века примечательны тем, что это было время распада или заката крупных империй, управлявшихся из центров Западной Европы. Этот процесс дал повод для большой риторической и последующей семантической путаницы. Производные от слова «империализм» и «империалист» для многих людей перестали иметь непосредственную связь с империями и приобрели неизбирательное значение «злоупотребления». Само слово «империя», если не считать его употребления в сфере истории, приобрело негативную коннотацию. И в отношении империй, которые распались, и в отношении тех, которые выжили и расширились, в обиход вошли искусные эвфемизмы. Термины «содружество» и «союз» служили Великобритании и Франции соответственно прикрытием для отказа от обязанностей империи. С другой стороны, в азиатских доминионах России то же самое слово «союз» обозначало, по сути, ту же имперскую организацию, в рамках которой все важные решения исходили из Москвы. Португальцы предложили еще один вариант: продолжая фактически сохранять империю, они сделали вид, что считают свои колонии неотъемлемыми провинциями Португалии. Еще большая путаница возникла из-за широко распространенного, но ошибочного представления, что империя, в которой метрополия отделена от своих зависимых территорий большим расстоянием по морю, является более «имперской», чем та, которая содержит непрерывную часть суши. Очевидно, что во многих аспектах морские империи существенно отличаются от сухопутных, но эти отличия касаются организации и частностей, а не сущности господства. Сибирь такая же колония поселений (включая пенитенциарные поселения), как Австралия. Португальские управляющие в Центральной Африке не обязательно более чужеродны (за исключением, конечно, цвета кожи), чем русские на Камчатке или в Казахстане, и они находятся там намного дольше. Они просто более уязвимы для нападений. Даже британцы в Индии были не намного более чужими и, вероятно, никогда не были такими же нежеланными и деспотичными, как китайцы сегодня в Тибете, хотя китайцы просто жестоко и эффективно восстановили ослабевшую власть, которая существовала веками и была признана самими британцами. Тот факт, что многие империи распались в недавнем прошлом, не должен вводить нас в заблуждение. Политические разновидности «империи» продолжают существовать под завесой вербальных уловок и, похоже, не перестанут существовать никогда.

Эта книга посвящена определенной стадии роста определенной группы империй, большинство из которых с тех пор распались или, по-видимому, распадутся. Большая часть европейских правительств без особого сопротивления смирились с утратой своих колониальных империй в неприкрытой политической форме. Они расформировали штат своих колониальных сотрудников и назначили им пенсию или убедили государства-преемники обеспечить пенсией своих гражданских колониальных служащих. Распад этих империй – особенно самой большой из них, Британской, – стал результатом скорее отказа от своих прав, чем революций. Решения об отказе принимались спешно. На самом деле в промежутке между двумя мировыми войнами во многих колониях имели место осторожные предварительные действия в сторону большей степени внутреннего самоуправления, но до реализации таких шагов дело так и не дошло. В Британской империи, где подобные действия зашли дальше всего, существовала известная формула «статус доминиона», но правительство не предлагало немедленно предоставить его Индии, не говоря уже о таких зависимых территориях, как Ямайка или Золотой Берег. По окончании Второй мировой войны большинство представителей администрации с оптимизмом думали скорее о развитии, чем о передаче власти, видя в нем панацею от всех проблем территорий, за которые они отвечали. Конечно, ощущалось также давление в другую сторону. Существовал местный национализм, более-менее европейского типа, который в значительной степени был продуктом европейского образования. В империи образование часто играло роль троянского коня. Имела место агитация со стороны отдельных политически амбициозных жителей колоний, желавших получить власть, которой они не надеялись добиться при европейском правлении. Однако, поскольку эти агитаторы хотели еще и денег на развитие и не были уверены, что смогут получить и то и другое, их деятельность часто не имела четких целей. Наконец, в некоторых местах происходили настоящие вооруженные восстания. На стороне самой империи существовали скрытые тенденции и опасения относительно правомерности имперского правления, усиливавшиеся в Англии неприятными воспоминаниями о Бурской войне. Все же главным фактором, повлиявшим на решение об отказе от прав, стало изменение баланса между выгодой и услугами, между преимуществами, которые метрополия получала от владения колониями, и ожидаемыми услугами, которые она должна была им оказывать. Европейские государства, ослабевшие и обедневшие в ходе войны, не могли позволить себе огромные траты, которые требовали их колонии, если хотели выстоять в экономических условиях XX века. Еще меньше они могли позволить себе огромные военные затраты – совершенно непропорциональные ценности этих территорий, – которые потребовались бы при необходимости силового подавления широкомасштабного восстания в колонии. Но даже в нормальных условиях цена и усилия по поддержанию хорошего управления по стандартам XX века превышали преимущества империи. Такие выводы были неприятными. С ними смирились неохотно, повинуясь здравому смыслу. Populus Romanus repente factus est alius[1] – умные европейцы внезапно захотели, иногда очень сильно, передать власть практически любым возможным претендентам, и передать ее так быстро, как только можно при поддержании видимости стабильности. В этом отношении Великобритания обладала важным преимуществом, у нее был опыт, полученный в результате множества предыдущих экспериментов с местным самоуправлением. На большинстве британских территорий нынешняя передача власти прошла мягко, организованно и даже торжественно. Столкновения, если таковые были, начались позже.

Отказ империи от своих прав носил политический характер. Одномоментно он не вызвал существенных экономических и культурных изменений. Когда колонии перестали быть колониями, добыча сырья в них и колониальные рынки промышленных товаров остались доступными, хотя в некоторых случаях они уже были настолько незначительными для экономики метрополии, что отказ от них не стал серьезной потерей. Некоторые бывшие колонии начали создавать свои собственные локальные империи, но значительно большее число остались зависимыми от бывших метрополий, поскольку для их экономического развития нужен был капитал и знания. В других случаях, избавившись от зависимости от одной метрополии, они стали клиентами другой. Некоторые крупные западные государства, особенно Соединенные Штаты Америки, чьи политические традиции предполагают стойкие подозрения в отношении империализма, с беспокойством обнаружили, что втянуты в широкомасштабные предприятия и обязанности квазиимперского типа. Культурно процесс «вестернизации», которому способствовали европейские империи, распространение европейских языков и усиленное развитие средств связи, продолжился.

Политически отказ империи от своих прав означал крупные изменения. В течение многих лет большая часть обитаемой поверхности земли входила в ту или иную империю, управлявшуюся одним из европейских центров. Небольшие группы европейцев отвечали за управление, экономическое благосостояние и развитие и хорошее политическое поведение миллионов людей на зависимых территориях по всему миру, преимущественно в тропиках. Потом в течение нескольких лет европейские правительства устранились от почти всех своих обязанностей, оставив своих бывших подданных защищаться и управляться самостоятельно с разной степенью успеха. И все же основные политические структуры не исчезли бесследно, революции никогда не бывают тотальными. Без европейских колониальных империй современный мир, возможно, стал, а возможно, и не стал лучше, но безусловно это общество, созданию которого они помогли в значительной степени. История их создания и развития, как и их заката и падения, заслуживает внимания и благодаря своему историческому интересу, и как ключ к пониманию современного мира.

Колониальное стяжательство характерно для всей Европы. В то или иное время между серединой XV века и серединой XX каждое европейское государство, имевшее выход в Атлантику (а иногда и не имевшее), обзавелось заморской территорией, даже если это был маленький островок в Вест-Индии, барракун в Африке или торговая станция где-нибудь на Востоке. Однако среди всего множества европейских национальных групп, участвовавших в этом, пять стояли особняком: португальцы, испанцы, голландцы, англичане и французы. Эти пять групп проявляли активность в течение большей части всего пятивекового периода. Все они действовали на разных континентах и на всех основных океанах, все имели обширные и весьма разнообразные территориальные владения, все удерживали контроль по меньшей мере над некоторыми из них в течение долгого времени. Естественно, эти масштабные, разбросанные по миру империи отличались друг от друга не только географически, но и по своей социальной и экономической структуре и по стилю управления. Однако общее между ними было более существенным, чем различия. Они составляли, так сказать, одно семейство. Ни одна из них не была творением династического завоевания или результатом большого переселения народов. Все они зародились благодаря действиям маленьких групп частных лиц, которые стремились получить землю, заниматься торговлей или грабежом. Европейские правительства санкционировали, поощряли и впоследствии старались контролировать их, но редко выступали инициаторами. Каждая империя имела в своем составе огромное число различных предприятий и поселений и, как следствие, разнообразие присущих им интересов. В своей гетерогенности эти империи были похожи друг на друга. Все они являлись морскими империями скорее по воле обстоятельств, чем в результате политики или выбора. Крупные государства Западной Европы часто вели между собой жестокие бои за землю. Они устраивали большие войны и раз за разом разоряли свои народы, чтобы передвинуть границы на несколько миль дальше в том или ином направлении. Но их силы были слишком равны, чтобы одно государство могло завоевать другое, и ни одно не обладало достаточной силой, чтобы решительно продвинуться вглубь Евразии. Только по морю некоторые из них могли расшириться до масштабов империи. Искусство мореплавания и воинственность позволили европейцам действовать на территориях, находящихся далеко от их родных мест. Существование империй, которые они создавали, зависело от регулярного и надежного судоходства. Во всех из них количество, мощность и скорость доступных им кораблей накладывали ограничения на коммуникации и, следовательно, на эффективность контроля из центра. Во всех морская сила была жизненно важной для защиты от грабежа и расчленения. Возможно, не случайно, что закат этих европейских империй совпал с падением эффективности их морской мощи. Все эти империи находились под сильным влиянием коммерческих соображений. В некоторых случаях доминион был приобретен в интересах торговли, в других торговля развилась благодаря наличию доминиона, но везде главной целью политики являлось упорядоченное регулирование торговли в соответствии с определенными экономическими принципами или допущениями. Правительство каждой метрополии пыталось – с разной степенью решимости и успешности – развивать экономику империи, служащую исключительно интересам своих подданных и способствующую росту исключительно ее собственной мощи и доходов. Однако ни одна из империй никогда не была эффективно изолирована от других. Они постоянно взаимодействовали друг с другом в форме прямого подражания, скрытой миграции и торговли, коммерческой конкуренции, иногда вынужденной кооперации, а часто открытой войны. Они росли со сходными целями, действовали сходным образом и распадались по сходным причинам.

Можно возразить, что, хотя строители европейских империй шли примерно одинаковыми путями, делали они это в совершенно разное время. Безусловно, испанцы создали обширную империю в Америке и разработали сложный механизм управления ею намного раньше, чем там появились первые поселения англичан и французов. Торговые флотилии португальцев совершали регулярные походы на Восток и охранялись гарнизонами и грозными военно-морскими силами почти на сто лет раньше, чем первые английские и голландские торговцы обошли Каппский полуостров. Конечно, Европа Ришелье была не такой, как Европа Карла V. Тем не менее в истории европейской экспансии в целом прослеживается общий хронологический паттерн. Существовало три основные стадии: первая – ознакомление, время неуверенных начинаний, покрывавшее, вероятно, первые два века. В течение этого периода европейцы сначала учились рассматривать мир как целое, все моря – как единое море и рисовали примерные очертания Земли, которую мы знаем. Они посетили большую часть обитаемых регионов земного шара – почти все, которые доступны со стороны моря, – и обосновались на постоянной основе в тех местах, где селиться было относительно легко, очевидно, полезно и где они не встречали большого сопротивления.

Мир оказался слишком мал для нескольких вздорных авантюристов, бороздивших моря. С территориальным ростом империй и еще более быстрым ростом коммерческих систем они то и дело вступали в борьбу за самые продуктивные плантации и самые многообещающие центры торговли. Такая страна, как Англия, уже в конце XVII века агрессивно проталкивала свои ремесленные и промышленные товары, а колониальная система, подобная испанской, упрямо сохранявшая стагнирующую коммерческую монополию, с трудом могла сосуществовать с ней без конфликта. В то же время английские и французские коммерческие планы в Испанской Америке были несовместимы между собой. Точно так же в своих планах в отношении экспансии на Востоке оба правительства и торговые компании временами отдавали предпочтение мирной и выгодной торговле перед дорогостоящим вооруженным господством, но часто они обнаруживали – или их убеждали в этом агенты, – что без господства невозможно вести торговлю, которая их устраивает. В результате вторая стадия в истории морских империй была стадией конфликтов, стадией действий по расширению, стадией восстаний и смены курса. С коммерческой точки зрения и правительство, и деловые люди стали больше заинтересованы в количестве и меньше в стоимости единицы товара. К началу XVIII века даже самые консервативные имперские правительства начинали понимать, что небольшие проценты с большого объема колониальной торговли приносят больше дохода, чем большие проценты с маленького объема, и намного больше, чем грубые попытки обложить свои колонии примитивной данью. Коммерческие компании обнаружили, что намного выгоднее продавать большое количество экзотических товаров по низким ценам для массового потребления, чем поставлять ограниченное количество на люксовый рынок по ценам, которые поддерживаются искусственно и со временем все более сложно, благодаря монополии. Политически с течением времени правительства становились все более заинтересованы в эффективном и рациональном администрировании и как способе повышения дохода, и как самоцели. Колониальные должности стали рассматриваться больше как места службы, чем как места получения прибыли для их держателей. В конце XVIII века общественное мнение, а с ним и политика отражали повысившееся чувство ответственности за подчиненные расы, даже за рабов, и началось новое религиозное, преимущественно протестантское, прозелитическое движение. Во многих колониях-поселениях повысилась эффективность управления и возросло внимание со стороны метрополии, поскольку местные народы были последним, что интересовало поселенцев, и раздражение, вызванное усилением контроля, в некоторых местах побуждало к мятежам. Первое успешное колониальное восстание в Северной Америке против британского правительства на первый взгляд казалось катастрофой, крупной неудачей империи. Последующее развитие событий в Соединенных Штатах действительно подчеркнуло то, о чем говорили передовые экономисты: что достижение независимости колониями, каким бы болезненным оно ни было для власти и престижа метрополии, совсем не обязательно наносит урон ее экономическим интересам и что торговля на удаленных территориях не всегда зависит от господства. Вновь созданное сильное государство, если оно процветающее и политически стабильное, может предоставить промышленно развитой метрополии огромный и растущий рынок без проблем и затрат на обеспечение имперского надзора. Однако европейские государственные деятели не сразу это поняли, и требования восставших колоний выполнялись далеко не всегда.

Третьей стадией было промышленное доминирование. XIX и начало XX века стали периодом быстрого роста населения в Западной Европе и быстрого развития промышленных технологий. Теперь предприниматели ехали за моря и все чаще в тропики, чтобы найти не только экзотические товары для потребительского рынка, но и сырье для своих производств. Они сбывали дешевые товары промышлен ного производства в местах, которые раньше производили вручную все, что им нужно. По мере роста числа фабрик они стремились создавать также новые колонии-поселения, способные принимать людей, лишившихся своего места в результате экономических изменений на родине. Конечно, эти идеи были не новы, но теперь они применялись в беспрецедентном масштабе. Огромная экономическая и военная мощь, которую давали машины, позволила европейцам добраться в те места, куда они раньше не могли проникнуть или не считали это выгодным. Во многих местах деловая активность, которая в Европе считалась нормальной, могла осуществляться – или так считалось – только под европейской политической защитой. Правительствам приходилось – иногда без особого желания с их стороны – приобретать колонии и протектораты либо по договору, либо применяя силу. По мере того как колонии снова начали расти количественно, по размеру территории и по разнообразию, набирало обороты стремление к эффективности управления, и, чтобы обеспечить его, развивались профессиональные колониальные службы. Миссионерские общества вносили свой вклад не только прозелитически, но и, насколько позволяли их возможности, в сфере европейского образования и медицинского обслуживания. Постепенно многие выходцы из Северной Европы XIX века, как и многие испанцы XVI века, решили, что европеизация неевропейских народов – это общественный долг, а также способ получения прибыли. Естественно, имел место новый виток борьбы за колониальные территории, но, как правило, эта борьба велась в рамках дипломатии. Европейцы совместно установили экономическое и политическое доминирование над менее развитыми частями мира, которое продолжалось до недавних времен.

Из этих трех стадий истории европейских империй предметом данной работы является вторая, охватывающая период примерно с конца XVII до начала XIX века. К концу XVII века первые примерные карты с изображением размера, формы и расположения континентов, а также тех областей, которые с очевидностью могли предложить что-то экономически, наконец были признаны законченными, по крайней мере в такой степени, чтобы применяться в практических целях. Полученные в море навыки и сила позволили европейцам использовать их географические знания, и к концу XVII века они обосновались то тут, то там на всех известных континентах, кроме Австралии. Характер их поселений очень сильно разнился, но все они экономически и административно зависели от метрополий, находившихся в Европе. Власть европейских наций над многими из таких аванпостов все еще оставалась слабой. Только относительно небольшое число маленьких областей можно было назвать «европеизированными», и самым важным фактором, определяющим природу европейской колонии, являлся характер местной расы, среди которой она создавалась. В некоторых местах европейцы обустраивались как постоянно живущая аристократия среди более примитивных, но оседлых народов, живущих своим трудом, и до некоторой степени смешивались с ними. Такой долгое время была ситуация в Испанской Америке, хотя территории, находившиеся под эффективным европейским управлением, по-прежнему составляли лишь небольшую часть огромных регионов, которые Испания объявила своими, и в каждой провинции была граница с территорией индейцев. В Вест-Индии, а также на побережье Бразилии европейцы сформировали постоянно живущую аристократию, однако трудовые ресурсы, использовавшиеся для производства сахара и табака, в основном состояли из привозимых туда африканских рабов. В других регионах, где местное население было слишком малочисленным и рассеянным или слишком непокорным, чтобы исполнять роль трудовых ресурсов, а поселенцы не могли себе позволить или не хотели покупать рабов, европейцы расчищали землю и создавали чисто европейские общины, живущие преимущественно собственным трудом в качестве фермеров, рыбаков или торговцев. Узкая полоска поселений такого типа протянулась вдоль Атлантического побережья Северной Америки. Это были поселения с маленькими портовыми городками, смотрящими в сторону Европы, и небезопасной лесной границей, расположенной на небольшом расстоянии вглубь суши. Англо- и франко-американцы по-прежнему намного уступали испано-американцам по численности, богатству и культурным достижениям. Однако в XVIII веке их напористость и сила стремительно росли.

В Старом Свете европейцы сосредотачивали свои усилия в регионах, издавна известных производством ценных товаров. Их главной целью была торговля в смысле приобретения экзотических товаров для продажи в Европе. Создание сухопутной империи какого-либо существенного масштаба было им не по силам, даже если они предпринимали серьезные попытки это сделать. В Западной Африке, служившей источником золота, слоновой кости и рабов, климат и растительность не способствовали появлению европейских поселений на побережье, а местные правители, стремившиеся вести торговлю и исполненные решимости монополизировать ее, были достаточно сильны, чтобы не допустить проникновения европейцев вглубь континента. На Востоке европейцы встретились с многочисленными цивилизованными народами, организованными в хорошо вооруженные государства. Здесь не могло идти речи ни о вторжении, ни о расселении в качестве резидентной аристократии. Сюда они приходили как вооруженные торговцы, иногда как пираты, постоянно враждующие между собой. Их влияние на великие империи Азии было очень слабым, как и влияние Азии на них. Их держали на расстоянии вытянутой руки. Правительство Китая, с его культивируемой высокоорганизованной официальной иерархией, едва снисходило до того, чтобы замечать этих неотесанных иностранных торгашей на реке Кантон. На территориях, подчиненных империи Моголов, различные группы европейцев обеспечили себе плацдармы в качестве живущих там купцов, вассалов, союзников и неких ненадежных наемников, в нескольких местах в качестве мелких местных правителей, но нигде в качестве сюзеренов. Прямых контактов с Персией было очень мало, за исключением тех, которые шли через голландскую факторию в Бандер-Аббасе. Среди более мелких княжеств, расположенных на южной оконечности Азии, европейские захватчики утверждались более эффективно, но даже здесь, если не считать небольшой области на юге Индии и восточноиндийских островов, в конце XVII века европейские владения ограничивались изолированными фортами и торговыми факториями. В XVIII веке эти «костыли» оказались не способны поддерживать быстро растущую торговлю. Европу захлестнула волна ориенталистской моды, агенты крупных торговых корпораций, по крайней мере некоторые из них, превращались в конкистадоров, и, чтобы поддержать или сдержать их, европейские правительства должны были прибегнуть к прямой интервенции.

В XVII веке деятельность, связанная с освоением удаленных территорий, и торговля с ними сопровождались ожесточенной конкурентной борьбой. Ею занимались подданные полудюжины национальных королевств, относившихся друг к другу с подозрением и завистью. В то время зарубежная торговля повсеместно рассматривалась как мягкая форма войны. Однако в XVII веке ни одно из этих королевств не обладало военно-морским флотом и верфями, подходящими для ведения продолжительной войны в далеких водах. Совершая набеги на корабли и порты или, немного позднее, стараясь захватить чужие плантации и фактории, обычно использовали помощников – приватиров и буканьеров[2], наемников и пиратов. И на Востоке, и в Вест-Индии любая банда головорезов, хищная деятельность которых могла послужить сиюминутным национальным интересам, с легкостью получала каперское свидетельство и обеспечивала себе поддержку того или иного колониального губернатора или президента фактории. В результате к середине века появились огромные территории диких неорганизованных конфликтов, по которым передвигаться с определенной уверенностью можно было либо тайком, либо хорошо вооружившись. В этом хаосе торговое судоходство и плантации разных наций страдали одинаково, и в последние два десятилетия века возникла всеобщая решимость формализовать колониальные конфликты. Владение и сецессия колониальных территорий начали оформляться официальными договорами, точно так же, как при территориальных изменениях внутри Европы. Английские, французские и голландские правительства постепенно принудили колониальных губернаторов сотрудничать с военно-морскими силами в деле подавления буканьеров. По правде сказать, иногда и сами военно-морские офицеры не брезговали пиратством, но постепенно практика использования пиратов для нападения на порты и суда других наций перестала считаться респектабельной формой международных отношений, даже в Вест-Индии. Это, конечно, не означало конец заморских столкновений между европейцами. Это просто означало, что самые ожесточенные столкновения официально поручили военно-морским силам и ограничили периодами формальной войны. В XVIII веке военно-морские флоты основных европейских держав пришлось весьма увеличить в размере и силе, а войны стали более частыми. На протяжении всего века колониальные владения были главным яблоком раздора в любой крупной войне и одним из главных призов при заключении каждого крупного договора. И то, что эпоха буканьеров сменилась эпохой адмиралов, для всей Европы стало знаком растущей важности заморских колоний и трансокеанской торговли.

Часть первая. Территории. Конец XVII столетия

Глава 1. Испанская америка

В конце XVII века Испанская империя в Америке существовала уже двести лет и была самой устоявшейся из европейских заморских империй, самой большой как по численности населения, так и по размеру территории и, по всеобщему убеждению, самой продуктивной (по крайней мере, потенциально) в смысле прибыли, которую приносила тем, кто распоряжался ее богатствами. Границы ее территории были по большей части неопределенными. Официально в своих формальных международных делах испанская корона заявляла о своем суверенитете над всей Америкой и своем исключительном праве на навигацию в Тихом океане и Карибском море, исключая те случаи, которые сама посчитает исключениями. Это заявление – несмотря на свою абсолютную невыполнимость и то, что оно выносилось на всеобщее обозрение, только когда считалось, что в опасности самые фундаментальные интересы Испании, – попрежнему было и еще долгое время оставалось базовым принципом испанской внешней политики. Однако к концу XVII века исключения, признанные явно или неявно, стали довольно многочисленными.

Из открыто признанных исключений самое большое и одновременно самое старое было сделано нечаянно в начале заселения Нового Света. Огромная часть территории Южной Америки, несомненно, лежала к востоку от демаркационной линии, установленной договором, заключенным в Тордесильясе в 1494 году, и, следовательно, что касается Испании, была зарезервирована за Португалией. Эта линия никогда не была и с учетом технических возможностей того времени не могла быть прочерчена по земле. Но, в общем, предполагалось, что она пересекает побережье где-то в болотистой необитаемой местности западнее дельты Амазонки, а на юге проходит где-то вблизи устья Рио-де-ла-Плата. В XVII веке спорная территория в низовьях Амазонки не имела большого значения, поскольку, хотя впервые по этой огромной реке испанцы проплыли в 1542 году, Испания не проявляла к ней большого интереса со времен Орельяны. Спорная территория на Рио-де-ла-Плата была более важной. Сама земля не имела большого значения. Действительно, она была практически необитаемой, не считая нескольких скотоводов, использовавших ее как пастбище для крупного рогатого скота. Там находилось два маленьких городка: испанский Буэнос-Айрес на правом берегу и португальский Сакраменто – на левом. К югу от Буэнос-Айреса на тысячу миль простиралась дикая индейская земля, не изведанная европейцами. Однако река имела большое значение в негативном смысле: она служила задней дверью в Верхний Перу, дверью, которую испанское правительство желало держать плотно закрытой и хорошо охраняемой. Некоторые бразильцы, например контрабандисты, хотели держать ее открытой, а португальские власти не желали отказываться от своих претензий на большой богатый скотоводческий район. Поэтому в конце XVII века и большую часть XVIII века левый берег реки был сценой постоянных столкновений между местными силами испанцев и португальцев. Монтевидео – первое официальное поселение испанцев на Банда Ориентал – был основан в 1729 году. В конце концов после многочисленных споров и настоящих боев в 1751 году соперники заключили соглашение о границе, базировавшееся отчасти на фактическом владении, отчасти на удобстве с географической точки зрения. В результате территория, в наше время носящая название Уругвай, досталась для колонизации испанцам, а не португальцам. Дальше вглубь суши граница была еще более неточной. Где бы ни проходила, она шла через не нанесенные на карту заросли, и испанское правительство справедливо подозревало, что намного западнее линии Тордесильяса по лесу шныряли bandeiras[3] из Сан-Паулу, охотившиеся на рабов, нападавшие на деревни иезуитских миссий и похищавшие индейцев. В конце концов захваченные ими места на территориях иезуитских «редукций»[4] были признаны португальскими по соглашению 1751 года, по которому границы Португальской Америки устанавливались примерно там, где проходят границы современной Бразилии.

В Карибском регионе признанные исключения из общего правила испанского суверенитета делались позднее, более скупо и, как правило, в результате войны. Мюнстерский договор 1648 года подтвердил права голландцев на владение островами Саба, Синт-Мартен, Синт-Эстатиус и Кюрасао. Эти крохотные кусочки земли имели малую ценность (или вообще никакой), если не считать того, что являлись торговыми станциями и базами для контрабанды, и, хотя первые три на момент прибытия голландцев были необитаемы, последний оккупировали испанцы, и его отобрали у них силой в 1634 году. Английские поселенцы в первой половине XVII века заняли ряд островов из числа Малых Антильских, на которых испанцев никогда не было. В 1655 году само английское правительство осмелело и предприняло совместный военно-морской и армейский штурм Испанской Вест-Индии, который был отбит в Санто-Доминго, но оказался успешным в отношении Ямайки. С военной точки зрения в нем не было большого подвига, поскольку испанское население там было малочисленным, бедным и плохо вооруженным, но он имел серьезные последствия. Остров стал прекрасной базой не только для контрабандистов, но и для разбойников, которые от примитивного бизнеса по краже одичавшего скота и продаже мяса и шкур вскоре перешли к более прибыльному грабежу испанских поселений во всем Карибском бассейне. Испания была не в том положении, чтобы пытаться отвоевать его, и в Мадридском договоре 1670 года ограничилась признанием английской оккупации взамен на то, что англичане примут меры для подавления буканьеров из Порт-Ройала. Но одно дело – обещать, другое – выполнить обещание. Гораздо проще было отречься от буканьеров, чем подавить их, тем не менее в 1680 году Виндзорский договор подтвердил и усилил договоренность. Голландцы – их власть в Америке заметно ослабела из-за войн с Англией и Францией – подписали аналогичную договоренность в рамках Гаагского договора 1673 года. Поскольку главным врагом для англичан и голландцев на Карибах все больше и больше становилась не Испания, а Франция, пираты стали для них скорее обузой, чем полезным ресурсом. Какое-то время французские адмиралы и колониальные губернаторы поощряли и нанимали большие банды, которые часто останавливались на острове Тортуга и в лесах на северо-западе Эспаньолы, но в конце концов тоже согласились (за деньги) подавить своих буканьеров. Упорное уничтожение одичавшего скота и расширение плантаций на территориях, которые изначально использовались пиратами для отдыха, способствовали процессу. Рисвикский договор 1697 года обозначил конец пиратства как серьезной политической и военной силы в этом регионе. По нему Испания передавала Санто-Доминго (Западную Эспаньолу) Франции. Таким образом, к концу XVII века Карибский регион был приведен в рамки нормальных европейских представлений о войне, мире и дипломатии. В мирные времена, по крайней мере, десятки жителей маленьких гаваней Карибского моря могли спать спокойно в своих кроватях. За этот покой Испании пришлось заплатить свою цену: передать несколько островов, признать иностранные поселения на многих других и публично объявить, что навигация и торговля в Карибском бассейне больше не являются испанской монополией.

В Тихом океане никаких подобных допущений не было сделано и никакой политической цены за безопасность выплачено не было. Нигде на берегах Тихого океана не было никаких европейских поселений, кроме испанских. Голландская Ост-Индская компания, на тот момент самая большая европейская сила на Ост-Индском архипелаге, не лезла в чужие дела и не поощряла желание своих капитанов совершать бесплодные океанские вояжи. Ни один европейский корабль не совершал регулярных рейсов в водах Тихого океана, за исключением испанских кораблей, участвовавших в торговле между Панамой и портами вице-королевства Перу, и знаменитых манильских галеонов, ежегодно курсировавших между Акапулько и испанскими поселениями на Филиппинах. Эти корабли, проходя на восток, делали остановку у берегов Калифорнии и шли дальше вдоль побережья, но никогда не подходили совсем близко и не пытались обследовать побережье, а тем более обосноваться там. Европейские картографы даже спорили, является ли Калифорния полуостровом или это остров. Если не считать этих регулярных испанских маршрутов, европейцы не только не плавали по Тихому океану, но даже не исследовали его. В XVII веке туда со стороны Атлантики время от времени заходили англичане. В 1669 году сэр Джон Нарборо командовал экспедицией, направлявшейся в Тихий океан, но, встретившись с сопротивлением испанцев, не продвинулся на север дальше Вальдивии. Иногда банды буканьеров пересекали Панамский перешеек, захватывали испанские суда, разоряли мелкие тихоокеанские порты и уходили таким же путем, каким пришли. В 1680 году один из таких пиратов, Бартоломью Шарп выкрал с испанского корабля секретную derrotero[5], собрание карт и описаний Тихоокеанского побережья, с помощью которых совершил длительный поход и в конце концов по морю вернулся в Вест-Индию. Он стал первым англичанином, обогнувшим мыс Горн. Его плавание, совершенное вскоре после подписания Виндзорского договора, вызвало большой переполох. Позднее некоторые из его людей были задержаны на Ямайке. Одного сделали козлом отпущения и повесили, но остальных задержанных простили и позволили им бежать. Сам Шарп отправился в Англию. Он хорошо понимал ценность своей добычи. «Испанцы, – писал он, – рыдали, когда я забрал эту книгу (теперь прощай Южное море)». Драгоценные карты были скопированы Уильямом Хэком из Уоппинга – бывшим пиратом или пиратским прихлебателем и хорошим рисовальщиком карт – и оформлены в красивый рукописный атлас «Путеводитель по великому Южному морю», который Шарп с непревзойденной наглостью преподнес Карлу II. В награду получил полномочия капитана военно-морского флота, но вскоре вернулся к пиратству. Успех Шарпа вдохновил других самостийных «приватиров» на новые амбициозные путешествия, самыми заметными из которых стали кругосветное путешествие Коули в 1683–1686 годах и странствия Дампира между 1679 и 1691 годами.

Однако эти экспедиции, какими бы тревожными и досадными они ни были для испанских властей, по-прежнему не выходили за рамки единичных набегов. Они не являлись проявлением согласованного стремления к организации торговли и поселений в южной части Тихого океана. До конца века никакое вторжение или угроза вторжения не ослабляло позиций Испании в этом регионе. Переход туда из Атлантики как через Магелланов пролив, так и вокруг мыса Горн был трудным и опасным. Южная часть Чили, как и Патагония, была неукрепленной и фактически необитаемой, если не считать «диких» индейцев – грозных араукан, но ее холодные сырые леса стали бы для непрошеных чужаков не более гостеприимными, чем для испанцев. Требование Испании не допускать иностранцев в Южную Америку, а иностранные корабли в Южное море было по-прежнему убедительным, и испанское правительство, полагаясь в плане защиты больше на географические факторы, чем на военные или военно-морские силы, не выказывало расположенности к компромиссу.

Восточная часть Северной Америки представляла собой самое большое неявное исключение из испанской монополии. С конца XVI века не делалось никаких серьезных попыток, ни силовых, ни дипломатических, предотвратить появление других европейских поселений на Атлантическом побережье. Обширные территории, занятые английскими поселенцами, никогда не были предметом переговоров с Испанией, хотя предполагалось, естественно, что они подпадают под условия договора 1670 года, по которому признавалось право на свободу судоходства между Англией и английскими колониями. Этот регион испанцев не интересовал. В начале XVII века даже шли разговоры, чтобы уйти из Флориды. Несмотря на ее непривлекательность и невыгодность, они оставались там из-за стратегической необходимости контролировать Флоридский канал, по которому должны были проходить восточные конвои. Крепость Сант-Августин на Атлантическом побережье была основана в XVI веке. В конце XVII века это место превратилось в обедневший военный форпост, содержавшийся за счет субсидий королевского казначейства Новой Испании. Не считая гарнизона, испанское население там было совсем малочисленным. Вдали от моря находилось несколько ранчо крупного рогатого скота, но сельское хозяйство почти отсутствовало, и не было ни одного города. Между Сант-Августином и самым южным английским поселением в Каролине лежала огромная территория, которая теперь стала Джорджией, а тогда была необитаемой, и которой в XVIII веке суждено было стать предметом спора. Западная Флорида, северное побережье Мексиканского залива было в основном необитаемым, хотя предпринимались действия, чтобы поселить там испанцев в противовес начинающимся попыткам французов установить контроль над долиной Миссисипи и создать поселения вблизи устья этой реки. Укрепление Пенсаколы за счет экспедиции, отправленной из Веракрус в 1697 году, стало ответом на планы французов по созданию поселения (оно все-таки было создано в 1718 г.) в Новом Орлеане. По тем же причинам делались попытки создать поселения на юге Техаса. Сан-Антонио был современником Нового Орлеана. Расположенный дальше на запад Нью-Мехико в течение ста лет являлся испанской провинцией с испанским губернатором. Поскольку эта провинция располагалась в стороне от путей незваных европейских гостей, то была слабо защищена, и в 1680 году широкомасштабное восстание индейцев народности пуэбло вынудило испанских ранчеро и поселенцев бежать вниз по течению Рио-Гранде в Эль-Пасо. В 1690-х началось силовое отвоевание, и к концу века осторожный систематический процесс создания миссий и presidios (пограничных блокгаузов, укомплектованных солдатами) все еще шел. Еще дальше на запад с 1687 по 1702 год вел свою замечательную работу по изучению и прозелитизму в Аризоне и Нижней Калифорнии иезуит-миссионер Эусебио Франсиско Кино. Время от времени возникали разговоры послать миссионеров в Верхнюю Калифорнию, но в конце XVII века к северу и к западу от presidios Нью-Мехико европейских поселений по-прежнему не было.

Преимущественное право Испании на приобретение целого континента было всего лишь формальной претензией, и в моменты реалистических просветлений даже испанцы относились к нему именно так. В провинциях, безусловно признанных испанскими, огромные горные массивы, леса и протяженные области побережья никогда не были заселены или просто исследованы. Непокорные и враждебные индейские племена жили на самом Панамском перешейке, в пределах досягаемости от основного «серебряного» маршрута из Перу в Испанию и от Портобело, где проходила крупнейшая в Америке торговая ярмарка. На побережье Никарагуа индейцы москито периодически вступали в союз с англичанами против испанцев. Маленькие группы английских поселенцев жили в лагерях, разбросанных по территории современного Белиза и Гондураса и в Блэк-Ривере[6], зарабатывая на жизнь тяжелым трудом по заготовке и продаже кампешевого дерева, использовавшегося в красильной промышленности. В XVIII веке эти жители залива стали причиной проблем, по масштабу несопоставимых с их численностью и ценностью торговли, которую вели. Периодически они получали поддержку от правительства Ямайки, и, несмотря на то что жили в глубине территории, принадлежавшей испанцам, вытеснить их оттуда не удавалось.

Список территориальных исключений, потерь и умолчаний был длинным и включал в себя огромные площади, но ему не следует придавать слишком большого значения. Иностранные поселения в поросших густым лесом областях побережья, присутствие иностранцев на необитаемых островах – и даже захват нескольких обитаемых – задевали испанскую гордость и представляли потенциальную опасность, но не катастрофу. Сами по себе реальные территориальные потери в XVII веке были сравнительно мелкими. Первые испанские конкистадоры и поселенцы сосредоточили свои усилия в районах, обещавших немедленный выигрыш. Это были плодородные земли, уже расчищенные от леса, не требовавшие от первопроходцев упорного труда и в изобилии снабжавшие их всем необходимым: едой, строительными материалами, текстилем для одежды, драгоценными металлами, сначала в виде артефактов, а в перспективе в виде полезных ископаемых, а также оседлым и покорным местным населением как источником необходимой рабочей силы. В конце XVII века регионы, которые изначально предоставляли все эти преимущества, по-прежнему являлись главными центрами проживания колонистов и сосредоточения основных богатств. Большей частью они находились либо в глубине суши под защитой горных массивов, либо далеко на Тихоокеанском побережье. Большие, труднодоступные и разбросанные далеко друг от друга, они казались слишком сложными целями для иностранных завоевателей. С точки зрения самой Испании они представляли проблему не столько для их защиты, сколько для обеспечения административного контроля.

Центральная и Южная Мексика (Новая Испания), Юкатан, Гватемала, Антигуа в той части, которая теперь является Колумбией, высокогорные плато и долины рек на побережье Перу, прибрежная равнина Центрального Чили – все это были области старых испанских поселений. Испанцы, всегда предпочитавшие городскую жизнь, концентрировались в городах, особенно в тех, где обитали вице-короли, или в столицах провинций, некоторые из них были по европейским стандартам достаточно большими, где имелось множество ремесленных мастерских и располагались цеховые организации ремесленников. Население этих городов было пестрым и состояло из европейцев, метисов, болееменее испанизированных индейцев и рабов-негров. Настоятельные потребности этих урбанистических центров определяли формы землевладения на территориях этих старых поселений. Значительная часть лучшей земли вошла в большие автономные поместья, которыми обычно владели испанцы-креолы и которые обрабатывали индейцы. Эти haciendas[7] производили большую часть продовольствия, потреблявшегося испанскими городами, а там, где позволял климат и транспортные возможности, значительное количество тропических продуктов на экспорт: сахара, какао, индиго, кошенили и табака. Разведение крупного рогатого скота и овец, которое было излюбленным занятием первых испанских поселенцев, на протяжении XVII века вытеснялось из наиболее густонаселенных районов. Под пастбища стали использоваться огромные площади открытой земли на севере Новой Испании, на равнинах Ориноко, и постепенно к концу века они приблизились к окрестностям Рио-де-ла-Плата. В ходе этой небрежной, сильно романтизированной операции мясо и жир считались сравнительно несущественными продуктами. Животные ценились в основном из-за своих шкур. Ни один товар не имел в западном мире больше вариантов использования, чем кожа. Она шла на сапоги, башмаки, верхнюю одежду, сумки, седла и упряжь. Значительная доля использовалась добывающей промышленностью Индий для изготовления насосов, кузнечных мехов, ковшей и приводных ремней примитивных механизмов. Большое количество экспортировалось в Европу. Уже одних шкур и тропических товаров было достаточно, чтобы обеспечить испанцам в Индиях умеренное процветание. Однако видом деятельности, на котором делались (и терялись) состояния, который придавал Индиям их специфический характер и важность, который вызывал зависть всей Европы, была добыча полезных ископаемых. Серебро в больших количествах – больших по меркам того времени – добывалось в Новой Испании и в Перу. Новая Гранада (современная Колумбия) производила небольшое количество золота, но это было сравнительно не важно. Именно серебро сделало Испанские Индии, по меньшей мере внешне, костылем для хромой экономики Испании и предметом зависти Европы.

При добыче серебра, в отличие от поверхностной разведки золота, требовалось копать, и по этой причине процесс был узко локализован. В условиях примитивной техники, отсутствия эффективных насосов шахтеры могли выкапывать глубокие шахты только в местах с малой опасностью затопления. С другой стороны, поскольку добыча полезных ископаемых требовала сосредоточения крупных рабочих ресурсов, ею невозможно было заниматься в пустыне, поскольку если еду можно за деньги перевозить на большие расстояния, то воду нельзя. В Новой Испании пригодные для эксплуатации шахты ограничивались достаточно узкой полосой земли на севере и северо-западе, в Новой Галисии. В этой области, находившейся в отдалении от испанских поселений, обитали примитивные воинственные кочевники, которым испанцы дали общее наименование – chichimecas[8], дикие люди. В XVII веке эти чичимеки обзавелись лошадьми и огнестрельным оружием. Их враждебность сделала жизнь шахтеров рискованной, а передвижение возможным только в составе хорошо вооруженных отрядов. Единственным важным исключением из общего правила был лагерь Гуанахуато, располагавшийся ближе к городу Мехико, чем старые шахты в Сакатекасе, рядом с которым находилась плодородная область Бахио. Но шахты в Сакатекасе были сильно подвержены затоплениям, и только в конце XVIII века достижения техники позволили эксплуатировать их богатые жилы в полной мере. В Перу соответствующий критический баланс между возможностью проживания и адекватным дренажем района добычи серебра был найден не в зоне полузасушливых холмов, а высоко в горах. Потоси – удивительная гора из серебра на территории современной Боливии – расположена на самой границе обитаемости, на высоте свыше 12 000 футов, где ручной труд как на поверхности земли, так и под землей тяжел и опасен. Но в период максимальной добычи плотность населения на единицу площади Потоси, вероятно, была самой большой в Испанских Индиях.

Некоторые испанцы, а чаще индейцы сами разрабатывали маленькие месторождения вручную, но типичный добытчик серебра был достаточно крупным капиталистом. Для измельчения руды и извлечения серебра, как правило с помощью ртутного амальгамирования, требовался большой – по меркам того времени – завод. В Перу имелись свои запасы ртути, шахты древних инков в Уанкавелики, обстоятельство, которое очень сильно способствовало процветанию Потоси. В Новую Испанию ртуть иногда завозили из Уанкавелики по морю, но чаще она получала поставки из Испании. Ртуть, которую приходилось возить в неудобных кожаных мешках, сама по себе была жизненно важным и прибыльным видом торговли и, естественно, предметом постоянного государственного интереса и регулирования. Помимо ртути шахтеры нуждались в устойчивых поставках крупного рогатого скота, который, оставаясь на своих ногах, являлся самым удобным источником еды, кожи и сальных свечей. Им нужно было большое количество мулов, чтобы подвозить поставки к месторождениям и увозить оттуда серебро. Таким образом, добыча серебра и скотоводство были взаимодополняющими. Но прежде всего шахты нуждались в рабочих руках, как тех, которые работали киркой и лопатой, так и в умелых руках ремесленников. Ремесленников можно было привлечь высокой платой, но необходимыми навыками могли овладеть индейцы, и значительная часть работы делалась ими. Проблему неквалифицированной рабочей силы решали частично за счет импорта негров-рабов, но большую часть этой работы тоже делали индейцы, которые хотя и получали плату за нее, но работали по принуждению. В других случаях использовалась система принудительных общественных работ, называвшаяся в Новой Испании repartimiento[9], а в Перу – mita, или совсем нелегальные действия частных вербовщиков.

Большая часть серебра, полученного на шахтах, отправлялась в Испанию, но много оставалось в Индиях. Из него чеканили монеты, которые тратились там же. И в Новой Испании, и в Перу богатства устойчивым потоком текли в столичные города, где они шли на оплату импорта из Европы и Китая и на развитие местного ремесленного производства. Шахтерские города, хотя и были оживленными и многолюдными, сохраняли характер временных образований и не становились крупными административными и социальными центрами. Они находились слишком далеко от моря и от контактов с Испанией и были слишком беспорядочными и некомфортными. Производство в Потоси контролировалось из Лимы, в меньшей степени – из Арекипы, месторождение в Сакатекасе – из Мехико и в меньшей степени – из Гвадалахары. Основными источниками богатства в Индиях – haciendas, ранчо и шахтами – часто владели одни и те же люди и почти всегда люди одного круга.

[1] Римский народ внезапно стал другим (лат.).

[2] Буканьеры – пираты, нападавшие на испанские флотилии в Карибском море во второй половине XVII в. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иначе.)

[3] Бандейрас (от португ. bandeira – флаг) – вооруженные отряды в колониальной Бразилии, создававшиеся для захвата индейцев или изгнания их с мест обитания.

[4] Иезуитские «редукции» – название поселений, управляемых иезуитами.

[5] Лоция (исп.).

[6] На Ямайке.

[7] Гасиенда (исп.) – поместье колониального стиля с большим участком земли. (Примеч. ред.)

[8] Чичимеки (исп.) – кочевые и полукочевые индейские племена пустынных местностей современных северной части Мексики и юга США. (Примеч. ред.)

[9] Распределение (исп.).