Европейские колониальные империи в XVIII веке. Борьба за господство и торговлю на разных континентах и океанах: читать начало книги онлайн

Принудительная сдача урожая была характерна не только для политики компании в ее собственных владениях, но и для договоров, которые компания заключала с независимыми князьями, до сих пор правившими большей частью Явы. Уже упоминавшаяся монополия на экспорт перца из Бантама может служить типичным примером таких договоров. При каждом крупном суде компания имела своих «резидентов» – якобы дипломатических представителей, – главная обязанность которых заключалась в том, чтобы настаивать на выполнении этих коммерческих установлений. Кроме того, они отправляли гражданское и уголовное правосудие в отношении служащих компании и других европейцев, проживавших в княжестве. Резиденты редко делали попытки вмешиваться в местное управление (если гражданские проблемы не угрожали интересам компании), как и в дела иностранцев неевропейского происхождения. Их задача заключалась в том, чтобы не допускать проявлений открытой враждебности в отношении компании со стороны князей, к которым они были приставлены, и следить, чтобы на склады компаний поступало оговоренное количество специй.

Heeren XVII соглашались с таким положением дел, хотя делали это неохотно и с подозрением. Их служащие на Востоке утверждали, что без политического контроля или как минимум без политического влияния прибыльная торговля невозможна. Они понимали, что такие советы не вполне бескорыстны, но не знали местных особенностей, чтобы их опровергнуть, и не имели реальной возможности противодействовать им. Они вели заведомо проигранную битву с местными политическими обстоятельствами и частными интересами своих собственных служащих. У них были основания для недовольства. В XVII веке и компания, и ее служащие, во всяком случае наиболее удачливые, преуспевали. К началу XVIII века ситуация изменилась. Служащие компании – те, кому везло, – преуспевали намного больше, а некоторые даже сколачивали огромные состояния, но компания преуспевала гораздо меньше. В действительности вся эта огромная корпорация, такая безжалостная, такая успешная с виду, теряла деньги.

В середине 1690-х годов общие расходы компании в целом начали превышать все поступления. Поначалу потери были не очевидны и многие годы не вызывали тревоги. Регулярные недостачи на счетах компании в Нидерландах начали замечать только в 1736 году. Компания имела огромные резервы. В первые десятилетия XVIII века она выплачивала очень высокие дивиденды, в некоторые годы они доходили до 40 процентов. Ни акционеры, ни обычная публика не имели никаких причин подозревать, что все плохо. Правда, состояние счетов всегда держалось в секрете, но, даже если бы их обнародовали, они не отразили бы истинного положения дел. Как коммерческое предприятие компания в начале XVIII века по своей организации оставалась на удивление старомодной и консервативной. Система ее бухгалтерского учета проигрывала по сравнению с системой английской компании и не выдерживала никакого сравнения с дотошной практикой их более мелкого датского конкурента. Обычные счета компании в Нидерландах были «факторинговыми» счетами, результатом сравнительно примитивных вычислений типа доходы-расходы, совершенно неподходящими для такого большого концерна. В них отсутствовал детальный учет огромных капитальных расходов на корабли, форты и фактории на Востоке. Фактически в них было отражено немногим больше, чем сравнение торговых расходов и того, что получала центральная нидерландская фактория. Они не отражали различий между разными факториями на Востоке, и потери в определенных местах многие годы не замечались, а убыточные фактории почти никогда не закрывались. Правда, в системе учета различались виды товаров, и ежегодно в Батавию отправляли основанные на этих rendementen приказы в отношении будущих рейсов. Однако, поскольку в начале XVIII века цены на восточные товары в Европе были высокими, а закупочные цены в Батавии благодаря системе принудительной сдачи урожая оставались низкими, нидерландская бухгалтерия предоставляла весьма оптимистичную оценку торговой прибыли. С учетом этой оценки регулярная выплата высоких дивидендов в те годы казалась совершенно оправданной.

Оценка была фальшивой. Не составлялось никакого балансового отчета, отражающего финансовую ситуацию компании в целом, хотя составить такой отчет было бы очень трудно из-за расстояний, разделявших разные фактории, и времени, которое потребовалось бы, чтобы собрать все бухгалтерские книги. Некоторые из директоров компании сознавали важность комплексной отчетности, и президент Heeren XVII в 1680-х годах Йоханнес Худде действительно разработал план составления балансового отчета, который предвосхитил многие практики современного научного ведения бухгалтерского учета. План Худде не был реализован. Если бы ему последовали, то выяснилось бы, что в Батавии скопился огромный дефицит. Директора покрывали этот дефицит ежегодными поставками, которые они обеспечивали частично за счет прибыли от своей торговли в Нидерландах, частично за счет займов и частично используя свои резервы.

Иногда в неуклонном разрушении реального финансового положения компании в XVIII веке обвиняли политику выплаты сверхщедрых дивидендов. Дивиденды действительно могли внести свой вклад, но определенно не играли решающей роли. Гораздо важнее был рост расходов на территориальное администрирование, на регулирование производства, на защиту и на частое – иногда неизбежное – вмешательство в местные войны. Кроме того, по мере роста административных расходов голландская торговля на территории Азии (так сильно отличавшаяся от «европейской» торговли) замедлялась, стагнировала, а в некоторых сферах даже приходила в упадок. Директора знали об этих проблемах, хотя и не в полном объеме, и обычно винили во всем своих нечестных служащих. Основания для этого были, поскольку территория их господства расширялась, а вместе с ней росли возможности для получения доходов нечестным путем не только с помощью частной торговли (она всегда имела место), не только с помощью контрабанды, но и путем прямых финансовых спекуляций или грабежа. Так, например, land-commissaris могли составить приличное состояние, продавая китайским иммигрантам лицензии на жительство. Интересы компании и интересы ее служащих все больше и больше расходились, и компания страдала. Однако имелись и более глубоко скрытые причины, о которых директора только смутно догадывались либо не догадывались вообще. Очевидной целью голландской администрации на Яве и в других местах было регулирование производства в интересах «европейской» торговли: снижение цен и ограничение производства тех продуктов, которые требовались для этой торговли, а также ликвидация местной торговли, которая могла составить конкуренцию компании. Результатом стало общее обнищание. Под властью голландцев яванцы все больше и больше превращались в расу земледельцев. Многие князья-торговцы, обнаружив, что их торговле препятствуют, занялись пиратством – занятием, которое не считалось бесчестным среди воинственных морских народов архипелага как тогда, так и сейчас. Обнищание и пиратство, вместе взятые, снизили для яванцев возможность покупать как европейские товары, так и – что более важно – изделия из хлопка, которые компания привозила из Индии. Процветающая голландская торговля на Коромандельском берегу, которая приносила такую хорошую прибыль в конце XVII века, в начале XVIII века быстро сжималась, отчасти из-за проблем яванского рынка, отчасти как результат войн Аурангзеба. И хотя голландская компания проявила инициативу, открыв торговлю в Бенгалии, ее бизнес там омрачила конкуренция со стороны ее главного соперника, английской компании и местных торговцев.

В начале XVIII века зловещая фраза onze competiteurs[39] все чаще и чаще появлялась в корреспонденции Heeren XVII, обычно в связи с товарами из Индии и Персии, но часто также в связи с Китаем. Странно, что компания, которая развивала выращивание кофе на Яве – где не было конкурентов – и выгодно продала огромное его количество в Европе, вместе с тем в течение нескольких решающих десятилетий не смогла оценить коммерческую значимость чая. Чай в конце XVII века начал путь, который уже прошли сахар, табак, какао и кофе. Из редкой новинки экзотического лекарства он превращался в Европе в продукт ежедневного пользования, по крайней мере для обеспеченных людей. Он был хорошо известным продуктом в Батавии, куда его в течение многих лет привозили из Южного Китая китайские джонки для проживавших там китайцев. В конце XVII века спрос на чай в Европе вырос, и компания сама начала закупать в Батавии какое-то количество этого чая для отправки в Амстердам, а взамен продавать китайским лодочникам индонезийские товары, в основном перец и олово. Однако власти Батавии не пытались отправлять в Китай корабли, очевидно, потому, что сомневались, как их там примут. Они не приветствовали попытки организовать прямую торговлю Китая с Голландией, поскольку боялись – и, несомненно, справедливо, – что пострадает их собственная торговля с китайцами на джонках. Предложения, что чай можно выращивать и на Яве, они игнорировали. Таким образом, когда ближе к концу XVII века впервые больше, чем за двести лет, дверь для торговли с Китаем слегка приоткрылась, голландцы оказались одними из последних среди тех, кто туда вошел.

Такое сознательное открытие, пусть даже узкой щелки, означало поразительный разворот в давным-давно устоявшейся китайской политике. Последние императоры династии Мин и их старшие чиновники отворачивались от любых контактов с иностранцами, за исключением тех, которые были готовы соответствовать традиционной системе. Торговля с европейцами или японцами считалась не только ненужной и неприятной, но и потенциально опасной, подрывающей правильный порядок. В общей системе изоляции лазеек было совсем мало. Тонкая струйка торговли, считавшейся приемлемой, шла через португальцев в Макао. Как мы уже видели, китайские суда торговали в Батавии, но гораздо больше в Маниле. Имелся также маршрут полутайных торговых сделок через остров Формозу[40]. Там голландцы с 1624 года имели свою базу – факторию Зеландия, а с 1642 года фактически управляли этим местом, насколько это было возможно. После падения династии Мин и ее замены в 1644 году победившими маньчжурами изоляция Китая на какое-то время стала даже еще более полной. В ходе всеобщих беспорядков сторонник династии Мин Чжэн Чэнгун (Коксинга) из провинции Фуцзянь занялся пиратством и стал настоящей грозой морей. В 1662 году он провозгласил себя независимым правителем Формозы и выгнал голландцев с острова. В ответ на грабительские набеги Коксинги маньчжуры в отчаянии отдали приказ покинуть все побережье Фуцзяня и провинции Гуандун. Португальцы в Макао (которые оказали незначительную поддержку последнему императору Мин) с большим трудом и затратами откупились от исполнения этого приказа, но их торговля сильно пострадала, и им строго-настрого запретили принимать в Макао корабли других европейцев. Голландская компания предложила военно-морскую помощь против Формозы в обмен на разрешение на торговлю, но предложение было отвергнуто.

Единственными, кто получил преимущества от этой запутанной ситуации, были англичане, и, как обычно, инициатива исходила не от директоров, а от местных агентов. Дакрес, будучи в 1670 году главным в Бантаме, добился от правителя Чжэн Цзина, сына и преемника Коксинги, лицензии на торговлю в Формозе, а позднее в городе Амой[41], островном порте, расположенном вблизи побережья Фуцзяня, который на тот момент контролировал правитель Чжэн. Правда, его протекция оказалась недолгой. В 1680 году армии маньчжурского императора Канси, чье блестящее долгое царствование, последовавшее за деструктивной фрондой, сравнивали с царствованием его современника Людовика XIV, взял Амой. В 1683 году его войска пересекли пролив и завоевали Формозу. Морское царство, основанное Коксингой, закончило свое существование. Однако политика маньчжуров оказалась гибкой и реалистичной. Никакой резни не случилось. Сын императора Чжэна поступил на службу к императору. Англичане избежали наказания, если не считать того, что в 1680 году в Амое у них отобрали часть товаров за связь с пиратами. К их торговле относились терпимо, либо поощряя ее, либо не обращая на нее внимания, и в 1684 году ее косвенным образом легализовали. В том году император Канси, уверенный в своей власти, провозгласил Китайское море и порты Южного Китая открытыми для иностранной торговли, естественно при соблюдении всех условий старой системы податей. Когда император таким способом приоткрыл дверь, англичане, можно сказать, уже стояли на пороге.

Императорский декрет практически ничего не изменил для европейцев. Торговле с ними китайцы уделяли сравнительно мало внимания, рассматривая ее как небольшой источник дохода. Непосредственная цель этого декрета состояла в том, чтобы, не поступившись собственным достоинством, установить ограниченный контакт с Японией, но не для того, конечно, чтобы пригласить японских торговцев в Китай – китайцы слишком подозрительно относились к этим вако[42], «гномам-разбойникам», чтобы это позволить, – а для того, чтобы отправить китайские суда в Японию. Япония производила медь, а цинский Китай использовал медь, чтобы чеканить монеты, и страдал от ее нехватки. В 1685 году флотилия джонок по личному приказу императора вышла из Амоя в Нагасаки, чтобы продать шелк и сахар и купить медь. Это положило начало новой процветающей китайскояпонской торговле, которая привела к снижению поставок шелка в Манилу и составила весьма успешную конкуренцию голландской торговле японской медью, нанеся ей чувствительный урон. Однако наряду с этим императорский декрет открыл новые возможности для европейской торговли. Особый интерес эти возможности представляли для английской компании. Не имевшие доступа в Японию и страдавшие (после изгнания из Бантама) от отсутствия удобной базы на архипелаге, англичане волею обстоятельств и благодаря проницательности некоторых своих агентов на Востоке начали прямую торговлю с Китаем, торговлю в основном одним-единственным товаром – чаем. Такой была ситуация, когда в 1685 году они отправили в Амой корабль с соответствующим названием – «Китайский купец», ставший предтечей большой флотилии.

Открытие моря в 1684 году вовсе не означало, что на Китайском побережье наступила всеобщая свобода коммерции. Свое сравнительно либеральное отношение к торговле Канси не вменял местным чиновникам. Пошлины были высокими, формальности обременительными, а разрешение на торговлю ни в коем случае не давалось автоматически. По прибытии в китайский порт почти каждый корабль становился участником сложных медлительных переговоров, завершить которые можно было только с помощью «подарков». Иногда корабль вместе с грузом задерживали. В 1689 году «Дефенс», отправленный из Мадраса в Кантон, чтобы забрать сахар для Персии, не смог вызволить свой груз с таможни, и его капитан попытался забрать его силой. В конце концов, чтобы избежать ареста, ему пришлось спешно бежать, бросив на берегу груз и шестерых членов команды. Короткий период существования в Англии двух Ост-Индских компаний в конце XVII века породил новые сложности и риски, но одновременно с этим резкий рост активности, поскольку они решительно конкурировали друг с другом за торговлю китайским чаем, шелком и фарфором. Старая компания была нацелена в основном на Амой, новая – на Кантон, куда в 1699 году прибыл ее первый «китайский» корабль «Маклесфилд». Суперкарго «Маклесфилда» арендовал дом в Кантоне – скромный предшественник роскошного хонга[43], расположенного у реки на улице Тринадцати факторий, которым владела «Объединенная» компания позднее, во второй половине века. «Объединенная компания» с самого начала настаивала, чтобы торговля чаем между Китаем и Англией была ее монополией, подтвержденной условиями хартии, и не оставляла возможностей другим английским кораблям. С 1690 по 1696 год в порты Китая прибыло 8 кораблей компании, с 1697-го по 1703-й их было 20.

Естественно, что англичане не долго оставались единственными игроками на этом поле. Согласно Нерчинскому договору 1689 года, была согласована регулярная торговля между Москвой и Пекином, которая фактически началась с 1690-х годов: в одну сторону шли меха, в другую – шелка. Но эта торговля шла по суше караванами и не конкурировала напрямую с бизнесом Ост-Индской компании. Более серьезной была конкуренция французов. Первым французским кораблем, совершившим прямой рейс, стала «Амфитрида», отправленная из Порт-Луи в 1698 году. Корабль принадлежал синдикату, главный член которого, выдающийся финансист Жан Журден, среди прочего занимался производством очков и их продажей за границу. Характерной особенностью Compagnie de Chine, как стала называться группа Жана Журдена, было стремление продавать этот люксовый товар в Китае, в отличие от не обладавшей таким живым воображением английской Ост-Индской компании, экспортировавшей шерсть. Интерес французов к Китаю оказался оригинальным и в других отношениях. Он был и коммерческим, и интеллектуальным. Французские иезуиты, которых Канси принимал в Пекине, чтобы обсудить с ними вопросы философии и математики, не всегда были заняты продвижением французских коммерческих интересов и в каком-то смысле даже конкурировали с ними. Compagnie de Chine наладила тесную связь с другим концерном, в котором Журден тоже имел свою долю, с компанией Ноэля Доникана Compagnie de la mer du Sud, также основанной в 1698 году с целью воспользоваться тесными и чрезвычайно дружескими отношениями между Францией и Испанией в торговле на тихоокеанском побережье Южной Америки. В начале XVIII века экспедиции в Китай шли по большей части мимо мыса Горн и по пути в Кантон заходили в порты Чили и Перу. Из Кантона они иногда возвращались в Британию, огибая мыс Доброй Надежды. Через два столетия после Магеллана кругосветные путешествия начинали казаться коммерчески привлекательными. Однако такие путешествия не могли совершаться регулярно. Они были слишком долгими (по 3–4 года) и слишком дорогими. Французской компании не хватало надежной финансовой поддержки, такой, которую мог оказать Банк Англии или «Висселбанк». У нее было недостаточно оборотного капитала, и ей приходилось занимать деньги под высокие проценты, а условия хартии обязывали ее выплачивать слишком щедрые дивиденды. В то же время французский рынок чая, в отличие от английского, который казался ненасытным, был весьма ограничен. В 1716 году компания получила сильный удар в виде эдикта, запрещавшего импорт во Францию иностранного шелка. В 1719-м ее вместе с другими поглотил гигантский консорциум. В то время коммерческие контакты французов с Китаем, несмотря на то что с 1702 года они поддерживались проживавшими там агентами и ими определенно нельзя пренебрегать, были неустойчивыми и прерывистыми. С 1698 по 1715 год английские Ост-Индские компании отправили в Китай 43 корабля, правда, не все выходили из Англии, некоторое количество стартовали из Мадраса. В то же самое время в Кантон были отправлены 23 французских корабля, из них 16 шли через Перу. С 1715 по 1720 год французы не совершили в Китай ни одного рейса.

Около 1715 года на Востоке стало появляться заметное количество представителей «Остендской компании». На самом деле, как мы видели, многие из них были англичанами, шотландцами, ирландцами или голландцами, торговавшими от имени Австрийских Нидерландов. В 1722 году они получили хартию от австрийского императора. «Остендская компания» с самого начала сосредоточила свои усилия на торговле с Китаем. Власти Кантона не обращали внимания на монополии, о которых заявляли более старые компании, они удостаивали, или не удостаивали, остендских агентов таким же отношением, как и всех прочих иностранцев. У англичан не было никаких рычагов, чтобы выдавить их из страны. Невозможно с какой-либо точностью оценить масштаб операций «Остендской компании», но, вероятно, он был ближе к масштабу действий англичан, чем французов. Большое количество чая, привозимого в Европу на кораблях Остендской компании, затем переправлялось контрабандой в Англию, чем объяснялось беспокойство английской Ост-Индской компании, хотя в 1726 году голландская Ост-Индская компания тоже жаловалась, что «остендеры» заваливают Европу чаем. Голландцы в то время сами подумывали вступить напрямую в эту торговлю. Когда в 1727 году австрийский император, которому активно выкручивали руки по дипломатическим каналам, был вынужден приостановить действие хартии «Остендской компании», именно голландцы выступили главными конкурентами англичан. В течение нескольких последних лет Heeren XVII сетовали на неудовлетворительное количество и высокую цену чая, присылаемого из Батавии. Кроме того, они жаловались на упаковку, утверждая, что во время плавания чай портится, поскольку он упакован в бамбуковые корзины, в отличие от чая, приходившего напрямую из Китая, который везли в освинцованных сундуках. В 1729 году они в конце концов решились и послали с острова Тексел в Кантон корабль «Коксхорн» с 300 000 флоринов в серебряных дукатах и реалах. Путешествие увенчалось успехом, и за ним последовали другие. За несколько лет количество чая, импортированного голландцами, превысило английский импорт, но желание экспортировать год за годом золотые слитки или пряности в количествах аналогичных тем, которые были на «Коксхорне», оказалось за пределами ресурсов компании. Это была старая проблема всех европейцев, торговавших на Востоке, и решение тоже имело сходные черты – попытки найти в других частях Азии товары, которые захотели бы купить китайцы. С 1734 года компания предпринимала решительные шаги по продаже в Китае индонезийских продуктов. Отправлявшиеся за границу суда заходили в Батавию, чтобы забрать приготовленный для них груз. Они шли в Кантон, где продавали груз и заполняли трюмы чаем, а потом возвращались прямиком в Нидерланды. Чтобы преодолеть возражения против прямой торговли, компания увеличила привилегированный тоннаж, выделенный для ее сотрудников на судах, шедших в Китай, а в 1740-х годах она отошла от своего давнего правила, разрешив на больших территориях «местную торговлю» для частных судов, чтобы расплатиться за чай. Она добилась существенных успехов, но не смогла удержать лидерство. Товарами, которые она пыталась продавать в Китае, были олово, перец и медь из Японии. Олово продавалось хорошо, но с медью все пошло плохо, поскольку китайцы могли получать ее дешевле напрямую из Японии. Что касается перца, то количество, которое мог поглотить даже такой огромный рынок, как Южный Китай, было ограниченным. Английская компания поступила лучше, продавая в Китай товары из Бенгалии – хлопок-сырец, хлопковую пряжу, а позднее, с 1729 года, вопреки императорскому запрету, опиум.

Европейская торговля в Китае в XVIII веке была высокоприбыльной, но имела скрытые цели, нарушавшие покой другой стороны. У европейцев торговля считалась очень важным и высокоуважаемым занятием. Мирная торговля между странами-метрополиями (с колониями все, конечно, было иначе) являлась для них нормальной и основополагающей чертой международных отношений. Отказ от такой торговли в мирное время сочли бы недружественным и даже возмутительным поведением. Условия и положения торговли, обязанности, которые следовало выполнять, и т. д. были предметом переговоров на высоком дипломатическом уровне. Для китайцев, по крайней мере для образованных китайцев, торговля, хотя и была необходимой и прибыльной, считалась занятием социально более низким, чем сельское хозяйство, труд ремесленника и тем более ученые занятия. Обычно у образованных чиновников она считалась чем-то недостойным внимания и должна была подчиняться моральным устоям государства и тщательно ограничиваться традициями и правилами установленного социального порядка. Для иностранцев торговля являлась не естественным правом, а особой привилегией. Традиционно единственным приемлемым отношением, единственным мыслимым отношением иностранного королевства и Поднебесной империи было отношение вассального подданства, и привилегия торговать на территории Китая предоставлялась иностранцам только эпизодически в ответ на выражение почтения и подношения. Отнести посещения европейских торговцев к категории визитов иностранных посольств, подносящих дары, было, очевидно, трудно, но все условности или их видимость тщательно соблюдались. Когда европейцы, которые, естественно, не понимали и не принимали этих условностей, жаловались на досадные ограничения или что-то похуже, им обычно говорили, что они приехали по собственному желанию, что империя не нуждается в их товарах и, если им что-то не нравится, они свободно могут уехать.

Когда власти Кантона и те, которые сидели в Пекине, задумывались о европейской торговле, перед ними неизменно вставала дилемма. Они не могли просто отмахнуться от нее. Аномальная позиция европейцев, их мощное оружие, их неуклюжее и часто необузданное поведение, вредоносная природа некоторых товаров, которые они привозили, – все это, вместе взятое, делало их объектом подозрений, потенциальной угрозой правильному порядку. Кроме того, начиная с 1720-х годов растущее беспокойство вызывала деятельность христианских миссионеров и рост числа христианских сект в Китае. Канси, как за сто лет до него Кублай-хан, относился к миссионерам терпимо и с уважением, и даже нанимал проживавших в Китае иезуитов для выполнения ряда деликатных миссий. Его преемник был менее толерантным и более подозрительным. Следует добавить, что другие христианские ордены вели себя не столь скрупулезно в почитании китайских обычаев. Для строгих традиционалистов любое учение, поощрявшее отход от обычаев, играло потенциально подрывную роль, и, хотя прозелитизм не имел прямой связи с торговлей, он провоцировал в среде ученых-чиновников ксенофобную реакцию в отношении европейцев в целом. С другой стороны, европейская торговля была источником поступления дохода в казну и прибылей в карманы многих людей в Кантоне. Вероятно, центральные власти никогда не знали реального масштаба этой торговли, но понимали, что, если ее запретить официально, она сможет найти тайные каналы, и единственным результатом станет потеря доходов. Таким образом, правительство шло по пути компромисса. Давая разрешение на продолжение торговли, оно пыталось со все возрастающим в течение XVIII века успехом изолировать самих торговцев. Их бизнес был с достаточной эффективностью ограничен Кантоном, а в нем – маленькой группой наиболее видных кантонских купцов, которые были назначены правительством и организованы в гильдию, или картелью – знаменитым Ко-Хонгом. Члены Ко-Хонга не только устанавливали цены, но и отвечали за выплату пошлин и в целом за хорошее поведение своих европейских контрагентов. В небольших количествах допускалось взаимное общение. Перемещения европейцев все больше и больше ограничивались якорной стоянкой Вампоа, где стояли их корабли, и полоской побережья, где были построены их фактории. Улица Тринадцати факторий превратилась в то, что один современный французский ученый метко назвал коммерческим лепрозорием. Здесь местные европейские агенты убивали время в течение долгих простоев между сезонами закупки чая. Они не могли, даже если хотели, учить язык и изучать культуру окружавшей их великой цивилизации. Китайцам запрещалось учить их. Поэтому они ссорились, сплетничали, играли в карты и слишком много пили или удалялись на межсезонье в более радушную (пусть и сонную) атмосферу португальского Макао.

Служащие компании всеми силами ненавидели Кантон, и им приходилось доплачивать, чтобы они там служили. Особенно тяжело приходилось голландцам, привыкшим на Яве использовать твердую власть для обеспечения интересов торговли. Они наверняка чувствовали разочарование, вынужденные вести бизнес в стране, где о власти не могло быть и речи, да и саму торговлю терпели с трудом. Англичане – самая многочисленная группа – обычно стояли во главе всех жалобщиков, но результат, если он вообще был, оказывался незначительным. Китайские власти были в равной степени глухи и к вежливым петициям, и к дипломатическому давлению, и к коммерческим и военно-морским угрозам. Но, несмотря ни на что, торговля процветала. Европа и особенно Англия должна была получать свой чай. На протяжении XVIII века объем грузов, отправляемых английской Ост-Индской компанией, вырос почти в 10 раз с 5000 тонн в среднем за год до более 40 000 тонн. Доля торговли с Китаем в этом тоннаже возросла с менее одной одиннадцатой до почти половины – удивительный коммерческий феномен связи люксового экзотического продукта с приобретенной общественной привычкой. В XVIII веке торговля Ост-Индской компании с Китаем велась без использования преимуществ господства, но являлась одним из факторов, и не последним по важности, определившим способы, которыми распространение господства стало использоваться в других частях света.

Часть вторая. Столкновения и восстания

Глава 6. Испанское наследство

На протяжении всего XVIII века между главными европейскими державами, заинтересованными в заморской торговле, колониальном господстве или и в том и в другом, то и дело возникали столкновения. По сути, в этом не было ничего нового, со времен Генриха Мореплавателя европейцы неоднократно сражались за колониальные владения и коммерческую монополию на отдаленных территориях. Но колониальные сражения XVIII века были особенными по своим масштабу, официальному характеру и тесной связи с объявленными войнами в Европе. В XVIII веке морские державы Западной Европы отправляли на театры колониальных войн намного большую часть своих вооруженных сил – особенно, конечно, военно-морских, – чем делали это когда-либо раньше и когда-либо позже. На самом деле лишь немногие войны в Европе были полностью или даже прежде всего порождены колониальными спорами, но каждая большая война XVIII века имела свой колониальный аспект, и в каждом крупном мирном договоре существенная роль отводилась той или иной колониальной территории или заморским коммерческим концессиям.

В первой половине века на театрах военных действий за пределами Европы большое количество военно-морских сил почти постоянно находилось прежде всего в американских водах и главным образом в Карибском бассейне. В Вест-Индии в попытках защитить или захватить территориальные владения, уберечь или расширить торговлю использовалось намного больше сил, чем на Востоке. Там ставки были выше. Колонии и плантации в Новом Свете являлись живым продолжением Европы, тогда как фактории и даже завоеванные восточные владения никогда не смогли бы ими стать. Они были населены европейцами, которых следовало защищать, и имели большую коммерческую ценность. Крупные морские державы Западной Европы вели со своими американскими колониями (а где могли, то и с американскими колониями других держав) торговлю, которая существенно превышала по ценности и намного превосходила в объеме соответствующую торговлю этих стран к востоку от мыса Доброй Надежды. В следующих ниже таблицах в качестве примера приведены примерные цифры для Англии начала XVIII века.

Общий объем английского импорта и экспорта по территориям (тыс. тонн) 1699–1701 гг.

Как и следовало ожидать, сравнение по стоимости представляет собой несколько иную картину, поскольку с Ост-Индией торговля велась малыми объемами импортируемых товаров высокой стоимости, за которые платили деньгами, но тем не менее торговля с Америкой имела преимущество.

Общая стоимость английского импорта и экспорта по территориям (тыс. фунтов) 1699–1701 гг.

Таким образом, ответственность империи и частный интерес были направлены в одну сторону. Политическое и военно-морское внимание все больше приковывала Вест-Индия, поскольку через Карибы пролегал самый легкий и короткий путь в Испанскую Америку. Испанская Америка всегда являлась рынком сбыта для промышленных европейских товаров и африканских рабов для работы на плантациях и в шахтах. Этот рынок был ограниченным и непростым. Покупательная способность концентрировалась преимущественно в высшем классе испанцев и испанизированных индейцев. Они не скупились на траты, но их было мало. Центры, где совершались покупки, располагались далеко друг от друга. Межколониальная коммерция была развита слабо, поскольку сто лет иностранного пиратства и ограничения, введенные испанскими властями, почти свели ее на нет. Города были изолированы друг от друга, а количество товаров, которое мог купить каждый из них, ограничено. В условиях свободной торговли рост конкуренции между поставщиками в любом месте привел бы к падению цен, но торговля не была свободной. Протекционистские меры, разработанные для поддержания андалузской коммерческой монополии, действовали не слишком эффективно, но создавали достаточно препятствий, не позволявших ценам падать. Риски, сопряженные с контрабандой, считались вполне оправданными, особенно с учетом того, что назад можно было везти серебряные слитки или специи. После падения в середине XVII века производство серебряных слитков в конце века росло, особенно в Мексике, и серебра было достаточно много. Во многих частях Европы его использование для чеканки местных монет переживало упадок по значимости и по стоимости как в абсолютном значении, так и по сравнению с золотом. Но сохранялся высокий спрос на серебро в качестве платежного средства в международной торговле. Иными словами, чем дальше от Европы шла торговля, тем больше стоило серебро как в золотом эквиваленте, так и в товарном. Плантаторам и торговцам из французских и английских колоний оно было нужно, чтобы оплачивать свои европейские долги и постоянно поддерживать агрессивный коммерческий подход в отношении Испанской Америки. В Европе устойчивый спрос на серебро поддерживали люди, занимавшиеся импортом и реэкспортом восточных товаров, прежде всего те, кто имел интересы в Ост-Индии.

Таким образом, торговля с Испанской Америкой, хотя она и не являлась главной заботой (за исключением самой Испании), имела существенную важность для всех крупных экономик Западной Европы. Торговцы, политики и сочинители памфлетов на экономические темы считали ее – или делали вид, что считают, – гораздо более важной, чем она была на самом деле. До некоторой степени это сочетание преувеличения и иллюзии намеренно подстегивалось заинтересованными группами, желавшими добиться поддержки со стороны правительства. Впрочем, так было всегда. Миф об Эльдорадо, осовремененный и ставший более меркантильным, по-прежнему сохранял свою власть над умами людей. В конце XVII века искушенные политики и дельцы Европы больше не верили, как сто лет назад сэр Уолтер Роли, в сказку о золотом человеке в глубине Гвианы, и не воспринимали Испанские Индии, грубо говоря, как сокровищницу, которую нужно грабить при каждой возможности. Однако считали рынок Испанской Америки ненасытным и благодаря потоку серебра неисчерпаемым. Политика англичан, французов и голландцев как в отношении Испании, так и друг к другу находилась под постоянным влиянием этих двух заблуждений. Для торговцев, теоретиков меркантилизма и политиков во всех трех странах трудность заключалась в том, чтобы решить, как лучше воспользоваться богатствами Испанской Америки ввиду явной слабости Испании.

Существовало несколько возможностей: первая и самая очевидная – это попытаться компенсировать часть серебра, направлявшегося на Восток, за счет систематического грабежа испанских кораблей: в военное время с помощью военно-морских действий, в мирное время за счет привлечения буканьеров и других «помощников». Такая грабительская политика имела настолько долгую историю, что ее можно было бы назвать традиционной, но к концу XVII века она стала саморазрушительной. В море на испанских кораблях серебра становилось все меньше и меньше, а буканьеры, которых долго поощряли, все больше и больше становились для моряков абсолютным злом. Еще одной возможностью была война с Испанией с целью захвата территории в Испанской Америке. У этой политики тоже была долгая история. В первых декадах XVII века главными захватчиками испанских земель были голландцы, в середине века – англичане, а ближе к концу – французы. Но их единственными долговременными приобретениями оказались лишь сравнительно отдаленные острова. Перспектива захвата у империи существенной части материковой земли выглядела нереальной. Любая попытка осуществить это столкнулась бы не столько с яростным сопротивлением испанцев, сколько с бескомпромиссным неприятием со стороны других заинтересованных держав. В последние два десятилетия века англичане и голландцы, с тревогой наблюдавшие за усилением французов в Америке, сочли более разумным, хотя бы внешне, поддерживать с Испанией корректные отношения. Нелегальная торговля, похоже, сулила больше возможностей и выгод, чем открытая агрессия, и здесь снова существовало несколько альтернатив. Самым очевидным способом была доставка контрабандой товаров в порты Испанских Индий либо прямо из Европы, либо через французские, голландские или английские острова в Карибском бассейне. Именно таким путем в испанские колонии попадало большое количество промышленных товаров и рабов. Другим возможным вариантом вести торговлю на испанской территории была отправка товаров на испанских судах под видом собственности испанских торговцев. В Севилье существовали фирмы с хорошей финансовой репутацией, которые за комиссионные представляли свое имя для этих целей. Французские экспортеры давно участвовали в этом бизнесе и хорошо на нем зарабатывали. Наконец, в то время, когда Испания находилась под сильным давлением извне, существовала возможность надавить на Мадрид по дипломатическим каналам, чтобы добиться официальных коммерческих уступок. До сих пор испанское правительство никогда не поддавалось на шантаж и запугивание в этом вопросе, но, возможно, его можно было заставить.

Все эти политические альтернативы базировались на двух предположениях: что Испанские Индии останутся владением Испании и что испанское правительство по-прежнему будет слабым и нерешительным. Первое предположение выглядело вполне разумным, но на второе полагаться было нельзя. Существовала еще одна, более зловещая возможность, что сама Испания окажется под контролем какой-нибудь более сильной державы. Карлос II был бездетным инвалидом. В последние три года XVII века его смерти ждали со дня на день. При этом генеалогически свои претензии на трон могли заявить три европейских принца: герцог Анжуйский Филипп, внук Людовика XIV, эрцгерцог Карл, второй сын Леопольда II Австрийского, и Иосиф Фердинанд, принц Баварский и племянник Карлоса. Из всех троих Баварский, будучи наименее грозным, больше всех устраивал другие заинтересованные иностранные державы и казался наиболее подходящим для сохранения баланса сил и мира в Европе. Французский кандидат, напротив, выглядел самым противоречивым и наименее приемлемым. По общему мнению, если преемником станет Филипп, он будет проводить политику под диктовку Людовика XIV. Все видели, какой может быть эта политика, какие опасности будут угрожать английской и голландской территориям и торговле из Испанских Нидерландов, с Испанского побережья Гибралтара и с карибских берегов, а также насколько возрастет военная мощь Франции за счет легкого доступа к Испанским Индиям. Однако Людовик XIV не спешил поддержать требования своего внука. Сейчас, когда прошло так мало времени после Рисвикского мира, он не хотел брать на себя риск новой всеобщей войны. В 1698 году он вместе с Вильгельмом III поддержал соглашение о разделе испанского наследия, по которому Испания, Индии и Испанские Нидерланды отходили Иосифу Фердинанду, а испанские владения в Италии должны были быть поделены между французским и австрийским претендентами. Это разумное соглашение – разумное для всех, кроме испанцев, – закончилось ничем по трем основным причинам: безвременная кончина баварского принца в 1699 году, последовавший отказ императора согласиться, чтобы его сыну досталось что-то меньшее, чем все испанское наследство, и яростное нежелание любого разделения со стороны самих испанцев, с которыми до этого никто не советовался, но которые, согласно Стенхоупу, предпочитали «лучше отдаться французу или дьяволу, но целиком, чем быть разделенными». Таким образом, Карлосу, лежавшему на смертном одре – а в действительности его духовнику, – предстояло сделать выбор между двумя оставшимися кандидатами, что он и сделал в своем завещании незадолго до смерти в 1700 году. Этот знаменитый документ, из-за которого суждено было пролить столько крови, являл собой нечто большее, чем выбор, сделанный умирающим, и чем результат борьбы между фракциями, окружавшими его ложе. В нем отразилась решимость, которую король разделял со своими подданными, что испанская корона должна сохранить свои владения полностью. При этом подразумевалось, что отныне это будет гарантировано не только силами самой Испании, и согласно этому был назван тот кандидат, чьи усилия в этом отношении будут наиболее успешными благодаря помощи, которую он сможет привлечь. Карлос завещал свой трон и все свои владения Филиппу Анжуйскому, и только если француз откажется, то эрцгерцогу Карлу. Столкнувшись с этим предложением – «все или ничего» – и в свете позиции императора, Людовик XIV понял, что у него нет другого выхода, кроме того, чтобы принять трон для своего внука и Испанию в качестве клиента Франции.

Воинственная реакция Вены последовала почти автоматически. Помимо вопроса о претензиях эрцгерцога в целом, перспектива французского господства в Италии представляла серьезную угрозу для Габсбургов, правивших Австрией. В Англии при правящих тори, настроенных против войны и с подозрением относившихся к Вильгельму III, реакция была более медленной. Сам Вильгельм был решительно настроен сопротивляться верховенству французов, но англичане поддержали его, только когда Людовик рядом своих пугающих заявлений и действий продемонстрировал опасности такого верховенства. Дефо в своих убедительных памфлетах, объявлявших, что протестантская преемственность и будущее английской торговли под угрозой, помог разбудить парламент и Сити. В сентябре 1701 года по Гаагскому договору Великий Альянс 1689 года был возобновлен с объявленной целью обеспечить удовлетворение претензий императора на испанское наследство, а также безопасность английских и голландских доминионов, их судоходства и торговли их подданных. Более конкретно, император должен был получить, inter alia[44], итальянские владения Испании, а Испанские Нидерланды предполагалось отделить от Испании – защитная мера, на которой настаивали скорее англичане и голландцы, чем император. При мирном и благоприятном исходе дела англичане и голландцы собирались удерживать любые территории, которые они смогли бы захватить в Вест-Индии.

Среди слов и действий французов и испанцев, которые вызвали такую враждебность у англичан, некоторые – захват голландских пограничных крепостей, обещание признать Джеймса III королем Англии, неосторожная оговорка посла по поводу исчезновения Пиренеев – касались только Европы. Однако другие имели прямое отношение к будущему Испанских Индий. В действительности Война за испанское наследство стала первым крупным европейским конфликтом, в котором среди целей воюющих заметное место занимал контроль над колониальной территорией и торговлей. Перспектива иметь Бурбона преемником испанского трона полностью изменила отношение французов, англичан и голландцев к Испанской империи. С 1680 года Англия и Голландия с уважением относились суверенитету Испании в Индиях, поскольку их подданные обнаружили, что контрабанда прибыльней, чем грабительские рейды, и проще, чем завоевание, и потому что они боялись агрессии французов. Но после 1700 года Людовик XIV стал представлять наследника. Он исполнился решимости усилить и улучшить это государство. Предполагалось применить французскую эффективность к управлению Испанией. В первые годы войны Людовик давил на своего внука, предлагая ему планы многочисленных реформ. Нужно было реорганизовать торговлю в Кадисе, снизить количество мошенничеств, усилить французскими офицерами крейсерские эскадры на Карибах, прекратить английскую и голландскую контрабанду, сопровождать трансатлантические флотилии военными кораблями, чтобы защитить их от иностранных военных кораблей и приватиров. Все это, естественно, имело свою цену. В этих коммерческих и военно-морских реформах были заинтересованы сами французы, которые являлись главными иностранными торговцами в Кадисе и сами занимались контрабандой на Карибах, но они требовали более выраженных привилегий и получили их. Самой важной из них стал asiento – эксклюзивный контракт на поставку рабов в Испанские Индии, подписанный в 1701 году для французской «Гвинейской компании» и действовавший с сентября 1702 года в течение десяти лет.

[39] Наши конкуренты (нидерл.).

[40] Формоза – историческое название острова Тайвань. (Примеч. ред.)

[41] Амой (Атоу) – ныне Сянмынь. (Примеч. ред.)

[42] Вако – японские пираты, ронины (деклассированные воины. – Ред.) и контрабандисты, которые разоряли берега Китая и Кореи.

[43] Хонгами называли официальных компрадоров, которые покупали у цинских властей лицензию и платили налоги. Хонгом назывался и купец, и его торговый дом, и его фактория.

[44] Среди прочего (лат.).