Европейские колониальные империи в XVIII веке. Борьба за господство и торговлю на разных континентах и океанах: читать начало книги онлайн

Эти богачи, многие из которых были потомками первых конкистадоров и поселенцев, вели свои дела через управляющих. Сами они большую часть года жили в столичных городах, основанных их предками.

В начале и середине XVII века взаимозависимая экономика шахт, ранчо и плантаций переживала долгий период депрессии в значительной степени из-за сокращения численности индейского населения и острой нехватки рабочей силы, но в конце XVII века производство и до некоторой степени население восстановилось. Добыча серебра, упавшая до минимума в период с 1650 по 1660 год, в 1690-м приблизилась к уровню 1580-х и продолжала расти. Рост был неравномерным и в основном приходился на новые месторождения на севере Новой Испании, в то время как производство на Потоси продолжало снижаться. Однако в целом испанские экономисты правы, считая, что экономика Индий, несмотря на скверные условия, в которых жили многие их обитатели, была более оживленной, чем экономика самой Испании. Все меньше и меньше серебра, добытого в Америке, действительно попадало в Испанию. Для испанских государственных мужей было проблемой обеспечить, чтобы Испания, сама пребывавшая в депрессии, голодная, разоренная чередой эпидемий и обескровленная повторявшимися неудачными войнами, участвовала и получала прибыль от растущего производства Индий.

Официальная политика Испании в сфере налоговых взаимоотношений между короной и колониями была прямой и примитивной. В ней не было почти ничего от хитросплетений возникшей в то время теории меркантилизма. Она не отстаивала ценность колоний как источника тропических товаров для реэкспорта в Европу или как рынка сбыта для испанских производителей. Она просто предполагала, что раз королевства Индий являются подданными короля Кастилии, их долг – платить ему дань. Испанская корона намеренно и открыто облагала налогами своих колониальных подданных, чтобы покрыть свои расходы в Европе. Доход составляли в основном не пошлины на трансатлантическую торговлю – хотя эти пошлины существовали и были достаточно суровыми, – а налоги, собираемые непосредственно в Индиях: alcabala – налог с продаж, проценты, начисляемые со всех операций продажи и покупки; quinto – налог на серебро, взимаемый по фиксированной ставке, [обычно] равной одной пятой валового продукта, который собирался с шахт в форме слитков; индейский tributo – старый и, очевидно, дискриминационный подушный налог, первоначально собиравшийся в натуральном выражении для поддержания испанской общины, но уже давно бравшийся серебром. Средства, полученные от этих и других налогов, после удержания некоторых заранее согласованных сумм на покрытие расходов по управлению колониями должны были переводиться в серебро и отправляться в Испанию. Согласно правилам трансатлантического судоходства, безопасная доставка слитков являлась первейшей заботой государства. Все остальные соображения, как то – мореходные, социальные, промышленные и коммерческие, всегда были подчинены этому.

В течение многих лет политика испанского правительства была направлена на ограничение торговли между Европой и Индиями официально организованными флотилиями, сопровождавшимися эскортом. Полагалось, чтобы каждый год в конце весны или в начале лета два таких конвоя выходили из Кадиса. Галеоны направлялись в Портобело на Панамском перешейке, где их грузы продавались и перевозились по морю в Перу, flota шла в Новую Испанию. Флотилии сопровождались военными кораблями, чтобы защитить грузы от пиратов в мирное время и от врагов во время войны, а на обратном пути привезти королевские слитки. Стоимость конвоя покрывалась за счет специальной пошлины на перевозимые товары. Обе флотилии зимовали в Индиях: flota – в Сан-Хуан-де-Улуа, галеоны – в Картахене. Обе этих гавани были хорошо защищены. В начале следующего года они следовали в Гавану – еще один хорошо защищенный порт, откуда выходили вместе по возможности в июне до начала сезона ураганов и через Флоридский канал направлялись в Испанию.

История флотилий компании Carrera de Indias была долгой и славной. В начале XVII века она собирала большие флотилии и иногда делала более ста рейсов, но к концу века законная торговля сократилась, а вместе с ней и флотилии. Теперь в хороший год компания делала всего 10–12 рейсов.

Случались годы, когда не было ни одного. Право фрахтовать суда для отправки в Индии имела лишь небольшая группа чрезвычайно респектабельных консервативных андалузских торговых домов, связанных с consulado – купеческой гильдией Севильи. Их представители заключали сделки на ярмарках в Халапе и Портобело с представителями аналогичных фирм, иногда родственниками и компаньонами, объединенными в такие же consulados Мехико и Лимы. У них не было личной заинтересованности в расширении торговли, поскольку, как большинство подобных монополистов, предпочитали продавать ограниченное заранее известное количество промышленных товаров на защищенных рынках по высоким ценам, которые поддерживались искусственно. В конце XVII века из-за неконкурентоспособности испанской промышленности и трудностей транспортировки товаров из промышленных центров Испании в Кадис большая часть отправляемых в Индии грузов были иностранными, в основном французскими, а испанские грузоотправители часто действовали просто как агенты. Назад они везли некоторое количество колониальных товаров, но, хотя на деньги от продажи одной партии промышленных товаров можно было купить несколько партий шкур или сахара, грузовместимость флотилий позволяла взять лишь очень ограниченное их количество. Кроме того, уровень потребления их испанской промышленностью был очень низким. В основном обратные рейсы везли серебро, большая часть которого (как и большая часть королевского серебра) по прибытии в Испанию сразу же отправлялась за рубеж.

На практике эти флотилии никогда не были монополистами на рынке. Много серебра утекало через мелкие порты Индий в уплату за товары, привозимые контрабандой на иностранных кораблях, иногда французских, иногда голландских, но чаще всего английских. В нормальное время незаконные торговцы обычно держались в стороне от крупных гаваней, но даже в более мелких им иногда приходилось торговать под защитой оружия, используя в дополнение к обычным взяткам демонстрацию силы, реальной или фиктивной, чтобы убедить местных чиновников смотреть сквозь пальцы на их деятельность. В непосредственной коммерческой конкуренции с официально лицензированными продавцами они обладали всеми преимуществами, поскольку не платили пошлин и могли продавать свои товары дешевле. Кроме того, на обратном пути с готовностью брали больше сахара, шкур и всего, что можно было выгодно продать на севере Европы. По мере того как официальные флотилии сокращались, контрабандная торговля расширялась. В то же время расходы на управление и защиту колоний неуклонно росли, и, следовательно, в Испанию поступала все меньшая и меньшая часть из собранных там налогов.

Испанцы всегда были одними из самых суровых критиков Испании. В прошлом испанские авторы часто нападали на колониальную политику Испании, но обычно на том основании, что она была несправедливой. В конце XVII и начале XVIII века критики стали более склонны сетовать, что ей недостает экономической изощренности. Не трудно было в соответствии с меркантилистскими принципами осуждать излишние самоубийственные ограничения торговли и неспособность поощрять промышленность метрополии. Многие писатели, такие как Мартинес де Мата, Устарис, Ульоа и Кампильо – это если называть только самых выдающихся, – делали это решительно и согласованно. Другое дело было обеспечить эффективные действия. Королевства в Индиях даже в лучшие времена не могли похвастаться хорошим администрированием. Их физическая недоступность в сочетании с патрицианским индивидуализмом руководителей наделяли их поразительной способностью к пассивному сопротивлению давления не только непрошеных иностранцев, но и их собственных суверенов. Подотчетный королю Совет Индий в качестве центрального правительства был осторожным и медлительным совещательным юридическим органом, неспособным на серьезные инновации, не подкрепленные решением короля. Карлос II, со своей стороны, не только не обладал способностями к эффективному управлению, но даже не понимал связанных с этим проблем. Однако нельзя сказать, чтобы его преемник Бурбон, несмотря на все хорошие советы, которыми его засыпали французы и офранцузившиеся испанцы, оказался более способным и вдохновляющим лидером. Действительно, в некотором смысле во время царствования Филиппа V дела пошли еще хуже как следствие разрушительной войны за престолонаследие и нарушение коммуникаций, которое она вызвала. Условия решительно сформулированного Proyecto para galeones y flotas 1720 года, предполагавшего восстановить ежегодные конвои, нарушенные во время войны, оказались невыполнимыми. Казалось, контрабандисты все больше и больше завоевывали позиции. В начале 1740-х годов Кампильо по-прежнему писал: «Такими высокими пошлинами, такими ограничениями фрахта и другими препятствиями мы, можно сказать, закрыли дверь в Индии для испанских производителей и пригласили все остальные нации поставлять в испанские владения свои товары, поскольку эти провинции должны откуда-то снабжаться, и им открыт каждый порт на побережье, протяженностью четырнадцать тысяч лиг».

Некоторые патриотично настроенные испанцы, анализируя ситуацию в империи в целом, а не только с точки зрения ее экономики, испытывали чувство, близкое к отчаянию. Маканас дошел до того, что в традициях Лас Касаса задался вопросом о праве Испании управлять Индиями. В своем горьком «Завещании Испании» он обличал несправедливость и тиранию, а также управленческую некомпетентность и экономическую леность. То же самое, но менее красноречиво делали Хуан и Ульоа, два умных впечатлительных молодых офицера военно-морского флота, которых в 1735 году отправили в Южную Америку с научной миссией и которые написали конфиденциальный отчет об управлении провинциями, где побывали. Иностранные авторы, хотя и с алчным ликованием отмечали имперские трудности Испании, часто бывали более объективны в своих отзывах. «Один английский купец» (Джон Кемпбелл), будучи проницательным – хотя его определенно нельзя назвать незаинтересованным – наблюдателем (он старался склонить свое правительство к проведению более агрессивной антииспанской политики), вероятно, был недалек от истины, когда писал: «Слабость испанцев – это, собственно говоря, слабость их управления. Дело не в людях и не в слабости обороны там, где губернаторы и другие королевские чиновники не заинтересованы в исполнении своего долга…» Этот автор приводит перечень нападений иностранцев на испанские колониальные владения, часть которых были успешными, но другие отбиты благодаря решительному местному сопротивлению, и заключает: «Итак, кажется бесспорным, что не так слабы сами испанцы, как их власти, которые в тех случаях привели их к потерям».

Короче, испанцы, хотя и не могли занять всю Америку, заняли и по-прежнему стремились монополизировать ее самые лакомые части. Смысл недовольства иностранцев сводился к тому, что они занимали намного больше территории, чем могли эффективно использовать и развивать. Некоторые завистливые и кровожадные иностранцы добавляли к этому, что испанцы заняли намного больше, чем правительство их метрополии могло администрировать и защищать.

Глава 2. Южная Атлантика и Вест-Индия

Испанская империя в Америке была морской империей только в том смысле, что связь между колониями и метрополией могла осуществляться только по морю. Сама Испания являлась морской державой, хотя в конце XVII века несколько ослабевшей, но королевства Индий были королевствами суши, главные центры которых находились в глубине континента. Их жители не питали большого интереса к морю. Корабли компании Carrera de Indias иногда строились в Индиях, в частности в Гаване, но это случалось намного реже, чем было 50 или 60 лет назад, и их владельцы, как и их команды, редко бывали местными. Длительный королевский запрет на торговлю между колониями был не нужен, поскольку ее почти не существовало. Торговля между побережьями Мексики и Перу, процветавшая в XVI веке, в XVII веке замерла. Среди жителей как европейцев, так и коренных было слишком мало моряков. Главные опасности, угрожавшие испанским обитателям Индий, шли с моря. Они боялись его и потому, если могли, поворачивались к нему спиной. Своей сравнительно спокойной жизнью в течение двухсот лет они были обязаны своей территориальной труднодоступности.

Португальская империя, напротив, представляла собой империю береговой линии и гаваней. Все ее основные поселения были видны с моря. Все они зависели от безопасности и процветания морских связей не только с Португалией, но и друг с другом. Это была настоящая морская империя, что, конечно, не значит, что все люди, которые селились, защищали и управляли португальскими заморскими владениями, обязательно были мореходами. Профессиональными моряками в Португалии, как и в Испании, обычно становились люди скромного социального положения, в то время как военная служба была традиционным занятием людей благородного происхождения, которых не удовлетворяла жизнь в своих поместьях. В XVI и XVII веках в Португалии, как и в Испании, успешными адмиралами становились хорошо обученные военные, которые помимо всего прочего знали науку навигации и науку ведения морского боя. Однако, в отличие от испанцев, географические особенности сделали португальцев, живущих за морем, намного более зависимыми от этих знаний и опыта. Большая часть их первых поселений располагалась в местах, где тыл был куда более недружелюбным и угрожающим или контролировался вождями, враждебно настроенными к проникновению европейцев и достаточно сильными, чтобы препятствовать этому. Самые большие опасности угрожали их фортам и факториям со стороны суши, а подкрепления шли со стороны моря. В море, если, конечно, не считать угроз, которые представляло само море, они могли чувствовать себя в безопасности, поскольку ни одно азиатское или африканское княжество не имело кораблей и корабельных орудий, равных тем, которые были у них.

В XVII веке эта безопасность в значительной степени исчезла. В период политического союза с Испанией, длившегося с 1580 по 1640 год, португальские владения стали законной добычей многочисленных врагов Испании без реальной поддержки с ее стороны. На побережье и в гаванях, где торговля долгое время была монополией португальцев, появилось огромное количество хорошо вооруженных европейских буканьеров и конкурентов. Португалия несла большие территориальные и морские потери, и ее заморская торговля заметно сократилась. Но кое-что удалось компенсировать. В частности, лиссабонские компании, занимавшиеся работорговлей, сильно выиграли, получив в рамках asiento[10] доступ на невольничьи рынки Испанских Индий. Однако в целом союз с Испанией в сознании португальцев ассоциировался с унижением и потерями, а национальная независимость – с коммерческой выгодой и имперскими успехами. Вполне естественно, что, когда в 1640 году была восстановлена независимая монархия под эгидой дома Браганса, корона и ее самые видные подданные и в Португалии, и за морем предприняли решительные меры по восстановлению, насколько возможно, утраченных владений и связей, а также развитию и укреплению тех, которые сохранились. Они добились заметных успехов в отношении флота и коммерции, но эти успехи, как и предшествовавшие им потери, означали радикальный сдвиг экономических приоритетов в структуре Португальской империи. Они не коснулись изначальных областей португальской агрессии на побережье Гвинеи или на Востоке. Все касались Южной Атлантики.

В Гвинее все основные португальские торговые фактории – Элмина с ее большой крепостью, Аксим, Гори вблизи современного Дакара на южном изгибе Зеленого Мыса – были захвачены голландцами в 1630-х годах, и Португалия так никогда и не вернула их. Единственным пятачком, который им удалось сохранить в Верхней Гвинее, были Бисау и Качеу – две отдаленные гавани в той неблагоприятной местности, которая с тех пор называется Португальской Гвинеей, труднодоступной со стороны моря из-за опасного барьера островов Биссагос. С другой стороны, в Анголе португальцы быстро вернули себе то, что потеряли. Главные порты работорговли Луанда и Бенгела, которые в 1641 году захватили голландцы, были возвращены в 1648-м флотилией под командованием грозного морского воина и колониального предпринимателя Сальвадора Коррейа де Са, занимавшего пост губернатора Рио-де-Жанейро. Почти одновременно с этим в 1645 году на севере Бразилии в Пернамбуку вспыхнуло решительное восстание португальских обитателей, получивших поддержку из Баии. Все это происходило как раз в то время, когда голландцы приближались к морской и коммерческой войне с Англией. Несмотря на то что Португалия не могла сравниться с Нидерландами по богатству и военно-морским силам, голландская Вест-Индская компания не смогла в должной мере поддержать власти Бразилии. В конце концов в 1654 году голландцы были изгнаны. В 1674 году их компания обанкротилась. Таким образом, что касается европейцев, то побережье Южной Атлантики от Амазонки до Рио-де-ла-Платы и от островов Сан-Томе и Принсипи до мыса Доброй Надежды (не считая маленького голландского поселения на самом мысе) досталось португальцам.

В конце XVII века, как и в конце XV века, независимая Португалия была маленькой страной с небольшой плотностью населения и скудными природными ресурсами. Ее богатство в основном шло от добычи морской соли, продукта, который продавался по всей Западной Европе, и в меньшей степени от винокурен долины Дору, хотя это производство стало доходным ближе к концу XVII века, когда портвейн нашел большой и прибыльный рынок сбыта в Англии. Стране не хватало зерна, и ей часто приходилось импортировать балтийское зерно, привозимое на голландских кораблях. Поскольку соль для заготовки сельди была так же необходима голландцам, как португальцам зерно, эти страны вели постоянную торговлю друг с другом даже в самый разгар войны. Помимо зерна в Португалии не хватало мяса. Основным источником белка в рационе португальцев была рыба, что создавало рискованную зависимость и требовало мужества и предприимчивости, поскольку берега Португалии круто обрываются вниз, а протяженность континентального шельфа недостаточна, чтобы обеспечить благоприятные условия для рыбного промысла. Необходимость чем-то дополнить сардины, добываемые в прибрежных водах Португалии, стала основной причиной, первоначально заставившей португальских моряков пуститься в дальний путь вдоль побережья Мавритании за тунцом или в сторону Исландии и Ньюфаундленда за треской. В XVII веке эта необходимость оставалась такой же острой, как и раньше. Не считая их соперников, голландцев, никто из европейцев не зависел от моря больше, чем португальцы. И ни один народ так настойчиво не тянуло к морским авантюрам, которым рыбный промысел обеспечивал непрерывный поток хорошо подготовленных суровых моряков. В XVII веке ни одна корона в Европе – даже корона Испании – так сильно не зависела от доходов, прямо или косвенно полученных от ресурсов заморских колоний, и ни в одной стране не было такого дисбаланса между ресурсами метрополии, с одной стороны, и коммерческими обязательствами и имперскими обязанностями – с другой.

В погоне за доминированием и в ходе торговли экзотическими товарами португальцы сверх всякой меры развили в себе качество, которое один видный бразильский социолог назвал «улиссизм». Это не просто тяга к путешествиям, готовность искать новые места, эмигрировать и селиться там, но и способность адаптироваться к незнакомому окружению. Португальские колониальные торговцы, эмигранты и чиновники больше любых других европейцев демонстрировали способность договариваться с тропиками. Она проявлялась не только в спокойном отношении к межрасовым бракам и быстрому росту смешанного населения (в этом португальцы были не одиноки), но и в быстром восприятии тропических культур как пищи для ежедневного употребления, так и в качестве товарных культур, выращиваемых на продажу в других далеких местах, а также в изобретательном приспособлении европейской архитектуры к тропическим условиям и в принятии местных порядков и удобной свободной одежды коренных обитателей. Вероятно, можно вместе с Жилберто Фрейрем говорить о лузо-тропической культуре, но едва ли о испано- или англо-тропической. Испанцы действительно в достаточно большом количестве эмигрировали в тропики, но они селились по возможности в высокогорных или умеренных областях, где, по меньшей мере в некоторых, как, например, в Центральной Мексике, им удавалось найти определенное физическое сходство с meseta[11], откуда они приехали. Они были достаточно консервативны в вопросах пищи и одежды. Что касается выходцев из Северной Европы, то они были готовы жить только в местах, где климат, растительность и сельскохозяйственные возможности походили на те, которые существовали в Европе. Большинство из них считали, что «туземная» одежда оскорбляет их европейское достоинство. Португальские эмигранты, со своей стороны, – отчасти потому, что у них было меньше возможностей проявлять свои амбиции, – принимали жизнь в тропиках и даже во влажных низменных тропиках с решимостью и энтузиазмом первопроходцев, гордых своим новым домом.

Многосторонность и способность португальцев адаптироваться позволили им успешно осуществить несколько различных и весьма разнообразных предприятий (хотя почти все в тропиках) и переносить свои усилия с одного на другое в соответствии с меняющимися экономическими и политическими условиями. В конце XVII века, когда они лишились торговли в Гвинее, были потеряны Цейлон и Малаккские острова, а Гоа пришло в упадок, внимание короны, купцов и эмигрантов сосредоточилось на Бразилии, в особенности на северо-восточных районах Баии и Пернамбуку, суровой, но продуктивной местности, где, правда, не было молочных рек и меда, зато был ром и сахар. Когда первый король династии Браганса Жоао IV называл Бразилию своей vacca de leite[12], он имел в виду доход от торговли сахаром. В XV веке сахар был для европейцев редким «наркотиком» или специей; в XVI веке – подсластителем для вина или ингредиентом кондитерских изделий, знакомым как минимум богачам. В XVII веке он стал широко распространенной роскошью, стоившей недешево, но его твердые темные кусочки можно было купить в розничных магазинах большинства городов Европы. И в большой степени это было достижением португальцев. Португальская Мадейра, португальский Сан-Томе, португальская Бразилия поочередно становились главным источником сахара для Европы. Мадейра была слишком маленькой, чтобы снабжать быстро растущий рынок; Сан-Томе сошел с гонки в начале XVII века из-за серии восстаний рабов. Но Бразилия была огромна, ее плодородные прибрежные земли при изобилии воды для орошения, казалось, могли обеспечить неограниченное количество сахара для продажи по всей Европе.

В конце XVII века торговля сахаром между Бразилией и Португалией была, вероятно, самой большой по объему среди всех видов европейской трансокеанской торговли. Для нее нанималось больше кораблей, чем для торговли Испании с Испанскими Индиями, и по стоимости перевозимых грузов она, по всей видимости, могла с ней поспорить. Количество перевозимого сахара бывало очень разным: в хороший год оно могло быть больше 2 000 000 arrobas[13] примерно по 25 фунтов каждая, в засушливый год – всего несколько сотен тысяч. Точных данных очень мало. Внимательный и дотошный наблюдатель Антонил в 1710 году дает 1 600 000 arrobas на всю Бразилию. По большей части это был белый сахар, рафинированный в Бразилии. В Португалии своей промышленности по переработке сахара не было. Существовали две различные системы экспорта. Во всех основных центрах имелись торговые дома, которые покупали сахар у производителей, складировали его и отправляли, как им удобно. Но многие крупные плантаторы-производители имели свои или арендованные склады и причалы и отправляли сахар для продажи в Европе от своего имени и на свой страх и риск. Сахар для экспорта упаковывали в деревянные ящики или сундуки, каждый из которых вмещал от 30 до 40 arrobas, в каждом было выжжено имя хозяина – производителя или купца. Корабли, использовавшиеся для этой торговли, обычно описывались в терминах количества сундуков, которое они могли перевозить. Точно определить соотношение количества сундуков и тоннажа довольно трудно. Во второй половине XVII века корона в интересах безопасности ввела ограничение на нижний лимит в 350 тонн для кораблей, участвовавших в торговле с Бразилией. Но маловероятно, чтобы такое правило исполнялось строго. Более мелкие корабли, скорее всего, продолжали участвовать в торговле, как и в торговле с Испанскими Индиями, но из тех кораблей, о вместимости которых нам известно, лишь немногие перевозили от 500 до 700 сундуков, и это говорит о том, что вместимость кораблей, вероятно, была от 350 до 400 тонн.

Как и мексиканское и перуанское серебро, бразильский сахар перевозили организованными конвоями, сопровождавшимися военным эскортом. Первоначально эта система была придумана для защиты от голландцев и испанцев, а после заключения мира с обеими этими нациями она сохранялась для защиты от таких морских хищников, как берберские корсары. С 1649 по 1720 год организацией конвоев и предоставлением эскорта занималась бразильская компания (Companhia geral do estado do Brasil), полувоенно-морской, полукоммерческий концерн, имевший королевскую лицензию для этих целей. В обмен на свои услуги компания взимала собственную плату за все перевозимые товары и в первые годы имела ряд коммерческих монополий: на импорт в Бразилию вина, оливкового масла, муки и соленой трески, а также на экспорт из Бразилии бразильского красного дерева, от которого эта страна получила свое название. Флотилии компании из главных портов Рио, Олинды и Баии собирались в Баие и ежегодно весной отплывали в Португалию. Плавание до Португалии через Азорские острова обычно занимало от 8 до 12 недель, и в хороший год общий размер флотилии мог превышать 100 кораблей. Не все корабли были португальскими. Португалия не имела в достатке ни материалов, ни людей, чтобы построить достаточно судов и набрать для них команды, поэтому в торговле участвовало много голландских и английских судов, получивших португальскую лицензию. Еще большее число таких судов без всякой лицензии возили сахар контрабандой прямиком в Амстердам. Тем не менее, несмотря на все препятствия, неэффективность и утечки, неизбежные для монополии в океане, объем законной торговли по меркам XVII века был огромен. К концу XVII века она оставалась основным каналом, по которому Европа получала сахар.

Богатства, полученные за счет сахара, оставили в городах Бразилии памятники, сохранившиеся до сих пор. Столичный Сальвадор (Баия) в конце XVII века признали вторым городом Португальской империи. Он был больше и богаче Гоа и уступал только Лиссабону. О количестве его населения можно только догадываться. Оценка, которую давало архиепископство в 1706 году, составляет 4296 домов и 21 601 прихожан в самом городе, не считая окрестных городков, что значительно меньше, чем в Мехико или Лиме. По своей планировке он представлял собой средневековый город с узкими улочками, не отличавшимися линейной строгостью городов Испанской Америки, но его здания были великолепны. Все приезжие восхищались ими. Дампир, побывавший там в 1699 году, оставил восторженный отзыв. Его «маньеристские» церкви – часто неточно называемые барочными – не могут сравниться с лучшими образцами в Мехико, но поражают как своим количеством, так и роскошью декора. Все это, включая элегантность Олинды в Пернамбуку, растущую силу его соседа и соперника Ресифе, решительное движение к процветанию Рио-де-Жа нейро, зиждилось на торговле сахаром, от которой и Португалия, естественно, получала свою долю. Бразильский сахар поддерживал португальскую экономику, которая без него была бедной и слабой и в конце XVII века страдала от частых периодов депрессии, особенно в 1670-х годах. Лиссабонские купцы продавали и реэкспортировали привезенный в основном в голландских трюмах сахар в Амстердам, откуда он расходился по всей Европе. Корона, естественно, получала с него налоги. Сахар, прибывавший в Португалию и убывавший из нее, облагался рядом различных пошлин, большая часть которых появлялась на свет, когда корона особенно остро нуждалась в деньгах, и затем становилась постоянной. Общее бремя этих пошлин составляло, по меньшей мере, 30 процентов от стоимости сахара. Когда бразильский сахар проходил через Азорские острова, с него взимали еще 10 процентов по прибытии и 10 процентов по убытии. Дополнительно португальская корона, как и испанская, но в отличие от правительств метрополий Северной Европы, облагала своих колониальных подданных прямым налогом, чтобы покрыть европейские и колониальные расходы. В течение всего XVII века самым важным налогом был dizimos – десятая часть, которая бралась с валовой продукции. Теоретически dizimos предназначался ордену Христа на содержание церкви в Бразилии, но на практике корона как распорядитель доходов ордена использовала его по своему усмотрению. Сбор этого налога всегда отдавался на откуп. Откупщик собирал его в натуральном выражении – в случае сахара на сахарных заводах – и продавал продукцию как можно дороже. Обычно свои платежи по контракту он вносил в казначейство частично деньгами, частично натурой, и в результате временами королевские гарнизоны в Бразилии, к своему большому возмущению, получали жалованье сахаром, который невозможно было продать.

Согласно Антонилу, в его времена в Бразилии было 528 сахарных производств: 246 в Пернамбуку, 146 в Баие, 136 в Рио-де-Жанейро. Многие из них представляли собой trapiches – маленькие мельницы, которые вращали быки, но другие, особенно в Баие, были так называемыми engenhos – сахарными заводами с большими, более тяжелыми вертикальными цилиндрами, вращавшимися силой воды с гораздо большей скоростью, чем могли обеспечить быки. Скорость, синхронность и непрерывность являлись основными факторами для успешного производства сахара. Как только начинался сбор урожая, дорогим сложным механизмам – а большой engenho по меркам XVII века был очень сложными механизмом – нельзя было давать простаивать из-за нерегулярных поставок сырья. С другой стороны, сырье нельзя было держать «про запас». Сахарный тростник быстро портится, и, когда он созрел, его нужно срезать и молоть как можно быстрее. Когда из цилиндров потечет сок, его надо сразу же направить в первый из серии больших бойлеров, который превращает его в сироп. Затем его нужно аккуратно переливать из бойлера в бойлер (в XVII в. это делалось при помощи огромных железных ковшей) и «уваривать» на древесных углях, а потом очищать. Когда, находясь в последнем бойлере, он достигал требуемой консистенции, его надо было охладить и дать кристаллизоваться. В XVII веке получившийся сырой темный сахар можно было просто высушить и продавать в виде мусковадо, но в Бразилии сахар, предназначавшийся для отправки в Европу, обычно рафинировали. Полный процесс рафинирования для получения белого сахара был сложным. Мусковадо нужно было промыть, высушить, снова растворить до состояния сиропа и снова кипятить, осветлять и кристаллизовать. Существовал компромиссный вариант – процесс очистки глиной. В этом случае мусковадо разливали по формам из обожженной, но не глазурованной керамики и накрывали слоем высушенной и измельченной глины, чтобы она вобрала в себя часть примесей и осветлила его. В результате получались куски сахара, которые обычно продавали в Северной Европе для домашнего использования. Оба процесса давали очевидные преимущества, поскольку уменьшали объем и, значит, снижали цену фрахта по отношению к стоимости товара.

Чтобы обеспечить необходимую синхронность и непрерывность, весь процесс должен был проходить под единым контролем. Senhor de engenho[14] являлся одновременно и плантатором, и промышленником, а его поместье – и фермой, и заводом. Чем больше и быстрее работал завод, тем больше требовалось земли, чтобы снабжать его сахарным тростником, но не только тростником, но и огромным количеством дров для бойлеров, пастбищами для быков и едой для рабочих. Тростниковая плантация могла занимать совсем небольшую площадь в поместье, и обычно собственник большого поместья сам не выращивал весь нужный ему тростник. Часть тростника, в некоторых случаях большую, выращивали lavradores – фермеры, занимавшиеся долевым выращиванием сельскохозяйственных культур, которые привозили свой тростник на завод хозяина по реке на баржах, по морю или на телегах, запряженных волами. Таким образом, отдавая в лизинг свои отдаленные земли, плантатор обеспечивал себе поставку тростника и существенно экономил на транспорте. Первоначально в Бразилии передача земли в дар капитанам происходила в рамках средневековой системы sesmaria[15] и была весьма масштабной. Когда земля, отведенная под сахарный тростник, истощалась, в поместье обычно находился свежий участок, который отдавался lavradores для расчистки и возделывания. В XVII веке такие участки обеспечили местом проживания достаточно большое количество крестьян, которые приезжали из Португалии в Бразилию, но не имели своего капитала.

Помимо lavradores на сахарных заводах требовался небольшой штат европейцев для работы надсмотрщиками, старшими рабочими и мастерами. Некоторые из финальных процессов производства требовали мастерства и рассудительности, и за ними нужно было тщательно следить. Однако в целом работа на производстве сахара была тяжелым неквалифицированным трудом. Хозяину требовалось большое количество дисциплинированной постоянной рабочей силы, которую он мог бы по своему усмотрению собирать и беспрепятственно перевозить в течение горячих шести месяцев с августа по февраль, когда происходил сбор тростника и изготовление сахара. В колониальных условиях XVII века это подразумевало использование рабского труда. Сахар с самого начала его производства в европейских колониях долгое время тесно ассоциировался с рабством и везде, где рос сахарный тростник, устанавливал способ ведения остальной деятельности. В Бразилии не только производители сахара, но и мелкие фермеры, владельцы шахт, ремесленники и лавочники – все использовали рабов, а домашние рабы составляли признанную часть любого хозяйства, за исключением самых бедных. В первых поселениях в Бразилии португальцы захватывали и превращали в рабов американских индейцев. Миссионеры и особенно иезуиты часто протестовали против этой практики, но португальская корона не предпринимала никаких эффективных мер, чтобы ее остановить. Однако обитатели бразильских лесов, робкие, примитивные, занимавшиеся собирательством, превращаясь в безучастных рабов, ни физически, ни ментально не годились для регулярной тяжелой работы. Отсюда жизненно важное значение в XVII веке приобрела Ангола, ставшая источником рабов для плантаций тростника, помимо сравнительно скромной торговли слоновой костью, которая в глазах европейцев была ее единственной ценностью.

В этом отношении Ангола отличалась от побережья Гвинеи, открытого португальцами намного раньше, откуда их вытеснили голландцы. Помимо рабов, Гвинея обладала множеством других товаров для торговли: золотом, слоновой костью, камедью и смолами, а также жгучим красным перцем malagueta. Были и другие отличия. Ангола, с ее песчаным побережьем, красными скалами и поросшей кустарником саванной в глубине суши, резко контрастировала с Гвинеей, с ее прибрежными мангровым болотами и лагунами и высокими лесами дальше от моря. Люди народа банту, населявшие Анголу, считались более податливыми рабами, чем суданские племена Гвинеи. Они оказались менее организованными как в политическом, так и в военном отношении и определенно менее успешно сопротивлялись европейскому проникновению. В Гвинее европейцы ограничивались созданием простых укрепленных факторий на побережье, которое занимали по договору. Рабов, хотя их могли привозить из внутренних областей, покупали у вождей, контролировавших побережье, которые выступали в роли посредников. Ни европейцы, ни их агенты не ездили вглубь суши. В Анголе рабов собирали дилеры pombieros, часто португальцы смешанной расы, которые ехали на расположенные вдали от моря невольничьи рынки с грузом вина и тканей из Португалии и бразильского табака и раковин каури, тоже доставляемых из Бразилии для этой цели. Pombieros покупали рабов по поручению португальских работорговцев, живших в Луанде, которая была настоящим португальским городом, а не просто барракуном для содержания рабов. Во второй половине XVII века губернаторы Луанды делали настойчивые попытки подчинить правителей внутренней части Анголы, сделав их своими вассалами, чтобы заставить их платить налоги и обеспечивать носильщиками и рабочими. Они добились многого, пусть и дорогой ценой, и этот период справедливо назвали «падением черных монархий». Процесс силового завоевания был завершен примерно к 1700 году. В XVIII веке губернаторам Анголы редко требовалось вмешиваться в полномасштабные местные войны или посылать карательные экспедиции. Однако, с точки зрения португальцев, результаты были неудовлетворительными. Сохранилась статистика, касающаяся экспорта рабов из Луанды начиная с 1710 года. В том году их количество было 3549. В течение следующих 12 лет оно уверенно росло, но никогда не приближалось к ежегодным цифрам (это предположительная оценка) от 10 000 до 12 000 в середине XVII века. Спад был обусловлен падением численности коренного населения отчасти в результате длившейся полвека войны, во время которой командиры часто по собственной инициативе занимались похищением людей в обход pombieros, отчасти как следствие катастрофических эпидемий оспы – этого зловещего подарка тропикам от европейцев – в 1680-х годах. Кроме того, Луанда страдала от конкуренции с другими европейскими покупателями, которые, не обращая внимания на требования Португалии признать ее монополию на всем побережье Анголы, покупали рабов в более мелких гаванях. Португальцы, со своей стороны, никогда не признавали того, что их исключили из числа тех, кто мог пользоваться Гвинейским заливом. В 1721 году, несмотря на враждебные действия голландцев в Эльмине, они создали вблизи Видахо, на земле, которую им уступил местный правитель, маленькую факторию Сан-Жоао-Баптиста-де-Ажуда. Эта неприметная территория всего в несколько акров оставалась португальской до 1962 года. Ее Дом правительства еще существует, штукатурка осыпается со стен, покосившаяся сторожевая будка стоит у ворот рядом с современной дорогой из Котону в Ломе. В XVIII веке Сан-Жоао являлась довольно значимым центром работорговли. Однако Луанда оставалась для португальцев единственным надежным источником рабов, жизненно важным дополнением к Бразилии, без которого на сахарных плантациях было бы некому работать. Из Луанды в Баию пролегал спокойный торговый путь без серьезных навигационных рисков, если не считать кораллового архипелага Аброльос, который, хотя и представлял опасность, был им хорошо знаком. Из Португалии в Анголу, из Анголы в Бразилию, из Бразилии через Азорские острова снова в Португалию, или из Португалии в Бразилию и обратно, или из Бразилии в Анголу и обратно в Бразилию – так, описывая большие восьмерки, шли корабли. Их маршруты определялись не только возможностями торговли, но и направлениями пассатов – португальцы открыли их первыми из европейцев, – экваториальными штилями и колебаниями температуры, экваториальным течением и Гольфстримом и западными ветрами их родных широт. На протяжении всего XVII века эти бесконечные плавания туда и обратно по Южной Атлантике приводились в движение ненасытной тягой европейцев к сахару.

Конечно, сахар был не единственным коммерчески значимым товаром Бразилии. В Баие выращивали табак хорошего качества, который отправляли в Португалию. Намного больше табака, но гораздо более низкого качества уходило в Анголу в качестве платы за рабов. Как ни странно, эта тропическая культура, поскольку ее упаковывали в кожаные сумки, способствовала развитию скотоводства. В южных капитанствах[16] между Рио-де-Жанейро и Рио-де-ла-Платой разведением крупного рогатого скота занимались уже давно, но в небольших масштабах. В последние десятилетия XVII века скотоводство стало распространяться в сторону Сан-Франциско и вверх к Сан-Паулу, постепенно занимая огромные территории на центральном плато. Антонил на 1710 год называет цифру в 800 000 голов в sertão[17] Пернамбуку, 500 000 – в Баие, 80 000 – в Рио. До 1640 года Центральная Бразилия регулярно импортировала соленую говядину и кожу. К концу века шкуры заняли заметное место среди экспортных товаров. Лес мы уже упоминали. Португалия импортировала из Бразилии не только красильное дерево, большая часть которого предназначалась для реэкспорта, но также палисандровое дерево и другие твердые породы для изготовления мебели и балки для строительства домов. Корабельный лес тоже являлся постоянной проблемой для Португалии, как и для Испании. В Бразилии такой лес имелся в изобилии, и, хотя его перевозка в Португалию в количествах, адекватных для этой цели, была неосуществимой, корабли могли строиться в самой Бразилии. Правда, такие корабли были ненамного дешевле (если вообще дешевле), чем те, которые строились в Португалии, вероятно, из-за того, что высокая цена квалифицированной рабочей силы сводила на нет низкую стоимость леса. Но в XVII веке случались времена, когда Португалия оказывалась отрезана от поставок с Балтики, и корабли для атлантической торговли приходилось либо строить в Бразилии, либо не строить совсем. Бразильские верфи строили большую часть малых судов для местных нужд, прибрежной торговли, ловли рыбы и китов. Китобойный промысел в Бразилии был богатым и в XVII веке являлся предметом монопольной королевской концессии. Китов вытаскивали на берег для разделки в Баие или Рио. Жир в достаточно больших количествах использовался на месте, в основном для освещения сахарных заводов, которые в период сбора урожая работали и днем и ночью. Мясо часто солили и продавали как пищу для рабов.

Нужно сказать еще об одном важном виде деятельности – добыче полезных ископаемых. На высокогорном плато Сан-Паулу-де-Пиратининга, находящемся всего в 30 милях от моря, но отрезанного от него суровой Серра-ду-Мар, располагались небольшие независимые поселения, где обитали люди преимущественно смешанной крови португальцев и народа гуарани. Единственная в Бразилии группа поселенцев, эти Paulistas[18] решительно повернулись спиной к морю. Им нечего было экспортировать, они не могли выращивать сахар в Сан-Паулу, они не могли позволить себе импортировать негров. Однако могли использовать рабов из американских индейцев и регулярно оставляли свои сельскохозяйственные дела, чтобы организовать вооруженную экспедицию далеко вглубь континента и захватить невольников и все, что считали ценным, включая золото и серебро. Как все европейцы, обследовавшие тропики и селившиеся там, португальцы надеялись – ожидали – найти драгоценные металлы. Никто не знал, как далеко до Потоси и сколько существует других таких Потоси. В конце концов в 1680–1690-х годах паулистские bandeiras нашли в горном районе, который позже стал называться Минас-Жерайс, русла ручьев с достаточно большим количеством рассыпного золота. Очевидно, на то, чтобы известия об этом дошли до городов, потребовалось долгое время. Причина заключалась не только в желании паулистов сохранить это в секрете, но и в том, что связи с внутренними областями почти полностью отсутствовали. Тем не менее в конце 1690-х годов лихорадка началась. В экономике Бразилии это было начало такой же значимой революции, как открытие Сакатекас и Потоси за полтора века до этого. Однако, в отличие от испано-американского серебра, добывать бразильское золото оказалось сравнительно легко. Для этого требовалось не копать глубокие шахты – технология практически неизвестная в Португальской империи, – а мыть породу, лежащую на поверхности. Любой раб смог бы это делать, если бы его хозяин добрался до места и смог там прокормиться. Для этого нужен был небольшой начальный капитал, вопрос был в количестве рабочих рук, а рабочие руки имелись. Люди, взяв своих рабов (если они были), устремились вглубь суши и проложили дороги вверх по рекам и через лес. Плавильные печи начали наступление на леса, что в конце концов превратило Минас-Жерайс в каменистую полупустыню. Золото потекло на побережье Рио, Баие и Сантоса. Это действительно был товар, который короне следовало обложить налогом. Она попыталась сделать это, потребовав, чтобы все золото переплавлялось в королевских плавильнях региона Сан-Паулу и ей передавалась quinto – пятая часть всего переплавленного золота. Какая часть золота ускользала из этой дырявой сети, можно только догадываться; Антонил полагает, что она составляла две трети. Но даже если это так, количество, которое после уплаты quinto по официальным каналам доходило до монетного двора в Лиссабоне, было впечатляющим и в первые годы XVII века очень быстро росло: 725 кг – в 1699-м, 1785 кг – в 1701-м, 4350 кг – в 1793-м, 14 500 кг – в 1712-м. К тому времени огромное количество бразильского золота законным или иным путем наверняка вошло в обращение по обеим сторонам Атлантики. Согласно Магеллану Годиньо, к 1703 году количество золота, ввозимого в Португалию из Бразилии, уже превысило количество, привезенного из Гвинеи за весь период португальской торговли.

Такое бурное развитие позволило Португалии в XVIII веке поддерживать золотую валюту, признанную благодаря своей чистоте, и платить за импорт и общественные работы, которые она в противном случае не смогла бы себе позволить. В частности, импорт текстиля, в основном шедший из Англии. Тесные и благоприятные коммерческие отношения с Португалией позволили Англии тоже завести и поддерживать золотую валюту. Защита Португалии и сохранение там британского влияния стали неизменными целями британской политики. Таким образом, в начале XVIII века в Португалии и в Испании сложилась во многом аналогичная ситуация. Опора на серебро из Нового Света в значительной степени поставила Испанию в опасную финансовую зависимость от Испанской Америки и политическую зависимость от Франции. Опора на золото из Нового Света в еще большей степени сделала Португалию политически зависимой от Англии и финансово зависимой от Бразилии.

В самой Бразилии многие люди переместились с береговой полосы вглубь страны, в sertão. Там были открыты огромные области для расселения, невероятно выросло и распространилось скотоводство, поскольку скотоводы шли за золотодобытчиками, как когда-то в Новой Испании. Политическая и экономическая власть медленно смещалась на юг из Баии и Пернамбуку в Сан-Паулу, Минас-Жерайс и Рио-де-Жанейро. Сахар перестал быть всесторонне доминирующим продуктом. Он по-прежнему был важен, особенно в Баие, где качество и производительность неизменно поддерживались, но в прибрежных областях в целом наблюдался медленный, но ощутимый спад, если не в количестве продукта (оно, по оценкам, напротив, увеличивалось), то в доходах от него определенно. Причины в значительной степени были внутренними. Затраты неуклонно росли. Для добычи золота использовался труд рабов, их забирали с плантаций, и их цена для производителей сахара росла. Цена земли тоже росла. Даже в Бразилии площадь земель для выращивания тростника была не безгранична, и частые жалобы на засуху или наводнение в конце XVII века позволяют предположить истощение и эрозию почвы. Внешняя конкуренция, вероятно, играла даже более важную роль. Ответом на нехватку рабочей силы в Западном полушарии стал импорт трудозатратных товаров с Востока. За первые два десятилетия XVIII века голландская Ост-Индская компания построила целый ряд кораблей, специально спроектированных для перевозки в Европу сахара с Ямайки, а французские и английские компании даже сочли, что имеет смысл импортировать его существенное количество из Китая, что помогло снизить на него цены. Это был сравнительно короткий период непрерывного экономического диалога между Востоком и Западом на европейских рынках. Но главное, рост цен на рабов и падение цен на сахар, подверженных флуктуациям военного времени, в этот период обусловливала конкуренция между плантаторами, покупавшими первых и продававшими второе на островах Вест-Индии.

Первыми, кто создал сахарное производство во Французской и Британской Вест-Индиях, были голландцы, которые во время оккупации Пернамбуку привезли на Карибы и сахарный тростник, и знания, и опыт в деле производства сахара. Поскольку они являлись универсальными посредниками и перевозчиками в Вест-Индиях, в их интересах было стимулировать производство любой вест-индской культуры, которую можно продать в Европе. Они могли предоставить оборудование и были готовы ссудить первоначальный капитал под первый урожай. Все первые французские и английские колонии в Вест-Индиях были основаны во времена табачного бума, но на протяжении XVII века цена на табак неуклонно снижалась и упала до уровня ниже той, по которой мелкие фермеры на маленьких островах могли выращивать свой урожай с прибылью. На Барбадосе и Сент-Китсе, на Гваделупе и Мартинике плантаторы с радостью перешли с табака на сахар и от привлечения своенравных белых работников на использование черных рабов. Рабов поставляли в основном старые португальские фактории на побережье Гвинеи. В 1630-х годах эти фактории захватили голландцы, но позднее в XVII веке голландцы уступили часть из них: Кейп-Кост – англичанам в 1664 году, Гори (Сенегал) – французам в 1677-м. Таким образом, поставки рабов шли из нескольких конкурирующих источников. К середине XVII века и английские, и французские сахарозаводчики преодолели первоначальные технические трудности. К концу века они стали производить сахар в значительных количествах и с прибылью продавать его в Европе. Их сахар не был в производстве дешевле бразильского и определенно не отличался более высоким качеством, но его транспортировка обходилась дешевле. Голландцы, французы и англичане имели лучший доступ к корабельному лесу, чем португальцы, их верфи были более современными, они строили больше кораблей, и эти корабли обходились дешевле и обслуживались меньшим количеством моряков. Их корабли ходили без эскорта, и потому (несмотря на то что какую-то часть захватывали пираты и корсары) им не надо было платить за конвой. Они платили более низкие пошлины и меньше налогов. Во Франции и Англии жители вест-индских колоний имели защищенные рынки сбыта для своего сахара, те самые, куда раньше сахар прямо или косвенно поставлялся из Бразилии. С полудюжины своих островов они не могли снабжать всю Европу, но даже на огромном открытом рынке Амстердама бразильский сахар к 1700 году – возможно, даже к 1680-му – потерял свое превосходство и почувствовал дуновение ветра конкуренции. На Антильских островах бок о бок выросли две маленькие Бразилии, две торговые монополии, две соперничающие группы поселенцев, каждая со своей беспокойной вздорной плантаторской олигархией и большим количеством недавно завезенных бунтующих негров-рабов.

[10] Асьенто (исп., досл. – королевское согласие) – предоставлявшееся испанской монархией частным лицам и компаниям с 1543 по 1834 г. монопольное право на ввоз в испанские колонии рабов-негров из Африки.

[11] Плоскогорье (исп.).

[12] Дойная корова (португ.).

[13] Арроба (исп.) – традиционная мера веса в Испании, Португалии и ряде стран Латинской Америки.

[14] Хозяин сахарного завода (португ.).

[15] Сесмария (португ.) – в феодальной Португалии, а также в Бразилии земельное пожалование, предоставляемое короной частному лицу или религиозному ордену при условии обязательной обработки земли.

[16] Капитанства являлись единицами административно-территориального деления в Португальской империи.

[17] Сертао – один из четырех субрегионов северо-восточного региона Бразилии.

[18] Паулисты – жители региона Сан-Паулу.