Европейские колониальные империи в XVIII веке. Борьба за господство и торговлю на разных континентах и океанах: читать начало книги онлайн

Работорговля была единственной сферой коммерческой деятельности, в которой испанское правительство открыто признавало свою зависимость от иностранцев. Весь XVII век крупные производственные центры Индий страдали от нехватки рабочих рук. Поставка африканских рабов в дополнение к местным рабочим-индейцам являлась постоянной заботой плантаторов, владельцев шахт и правительства. У испанцев не было своей налаженной схемы трансатлантической работорговли. Обычно правительство назначало подрядчиков, которые обладали контролируемой и лицензируемой монополией и хорошо платили за эту привилегию. Многие годы этими asentistas[45] являлись португальцы, но после раскола с Португалией в 1640 году найти надежных подрядчиков стало трудно. Среди известных поставщиков португальцы считались бунтовщиками, англичане – еретиками, голландцы – и бунтовщиками, и еретиками, французы – непримиримыми врагами. С 1640 по 1662 год никакого официального назначения так и не было сделано. Колонисты покупали себе рабов у контрабандистов, а корона потеряла и контроль, и доходы. Когда в 1662 году стали заключаться новые асьенты, то подрядчиками становились не трансатлантические мореплаватели, а посредники – сначала с 1662 по 1671 год два генуэзца, Грилло и Ломелин, а затем череда авантюристов, дилеров и финансистов, как испанских, так и иностранных. Получили ли они какую-нибудь прибыль, сомнительно. Все они обычно покупали рабов в Вест-Индии у английских, голландских и французских поставщиков. Грилло и Ломелин наняли – совершенно легально – группу английских авантюристов, позднее ставших «Королевской африканской компанией». И они, и авантюристы много потеряли на этой сделке. Действительно, почти все, кто участвовал в асьенто, раньше или позже обжигались на них. Сделка выглядела привлекательно. Испанцы платили или по меньшей мере предлагали более высокие цены, чем английские и французские плантаторы, и платили серебром. Однако работорговля всегда была спекулятивной и рискованной, потери на перевозке часто оказывались большими, в торговлю вмешивались войны и пиратство. В некоторые годы вся работорговля в Африке – французские, голландские, английские аккредитованные корпорации и частные торговцы, – вместе взятая, едва могла удовлетворить спрос на островах, производивших сахар. Иногда островные власти запрещали экспорт, а избыток возникал очень редко. Часто работорговцам бывало трудно получить долги с асьентов. К примеру, «Королевская африканская компания», наученная опытом Королевских авантюристов, обычно была осторожна, хотя иногда недостаточно осторожна в отношении подписания долговременного контракта с испанцами. Это скорее французское и английское правительства, чем сами работорговцы, очарованные иллюзией безграничных прибылей серебром, соревновались и интриговали, чтобы обеспечить асьентов для своих подданных. Торговцев часто интересовала больше контрабанда, для которой работорговля служила прикрытием, чем сама работорговля. Но благодаря упорству правительств этот отвратительный бизнес приобрел все черты международной договоренности. Когда французы заключили сделку с Филиппом V, англичане быстро добавили асьентов к списку военных целей и добились обещания аналогичной концессии от эрцгерцога Карла.

Асьенто 1701 года был, по крайней мере по форме, контрактом, который свободно заключили два независимых правительства. Но другие коммерческие действия в Индиях предпринимались французами даже без официального согласия Испании. С начала 1680-х годов французское правительство разрешало и поощряло контрабанду с французских Антильских островов в испанские порты на Карибах. В 1698 году Ноэль Даникан д’Эльпине, опять же при поддержке короны, создал свою Compagnie de la mer du Sud с целью начать торговлю – снова незаконную, но определенно не тайную – напрямую с Перу. В 1701 году, как мы уже упоминали, произошло слияние этого концерна с компанией Журдена Compagnie de Chine, но рейсы в Китай составляли сравнительно малую часть деятельности объединенной компании. Гораздо более многочисленными были рейсы в Чили и в Перу (на время войны их пришлось 88), и, как правило, они оказывались более прибыльными. Корабли выходили в Тихий океан по маршруту вокруг мыса Горн, лишь с недавних пор считавшегося технически и экономически пригодным для регулярного коммерческого использования. Товары, которые они выгружали в Кальяо и других портах, безусловно, должны были конкурировать с другими товарами, тоже в основном французского происхождения, прибывавшими законным путем через Панамский перешеек. Но в этом соревновании нелегальные торговцы, как обычно, имели преимущество, поскольку могли продать товар дешевле. Кроме того, вскоре торговля через перешеек уменьшилась до состояния тонкой струйки, поскольку в годы войны из четырех небольших официальных флотилий (которые сопровождали французские военные корабли), добравшихся до Веракруса, лишь одной удалось пробиться до Портобело. Реакция испанцев на прямую торговлю менялась в зависимости от обстоятельств. Колонисты в Перу приветствовали ее, торговцы, связанные с consulado, на нее жаловались, франкофилы и просто продажные наместники часто потворствовали ей или как минимум не принимали никаких действенных мер, чтобы ее остановить. В Испании доклады об этой торговле вызывали большую шумиху в правительственных кругах, делая ее предметом возмущенных дипломатических представлений. Французские политики колебались. Иногда интересы Нанта и Сен-Мало приносились в жертву или отправлялись под сукно, чтобы успокоить испанское правительство или заглушить вопли против засилья иностранцев в Испании. Но чаще влияние торговцев и потребности казны брали верх над политической щепетильностью Понтчартрейна, и на прямую торговлю смотрели сквозь пальцы или открыто разрешали ее. Для английского правительства это стало еще одним примером французского мошенничества, с которым следовало разобраться в случае заключения успешного мира.

В ходе Войны за испанское наследство самые тяжелые бои шли в Европе: в Испании, Италии, Южной Германии и Нидерландах, а также в водах Средиземного моря. Правда, поначалу французы, похоже, намеревались ударить по англичанам в Вест-Индии. В преддверии войны французские военно-морские и наземные силы, базировавшиеся на Мартинике, были значительно усилены. В 1701 году туда послали самого маршала Шаторено, и к 1702 году общая численность флота составила примерно 40 кораблей различного калибра, хотя из-за болезней личного состава многие из них остались в гавани. Обязанности этих кораблей были различными. Помимо общего укрепления испанской обороны на Карибах, они должны были защищать и организовывать французскую торговлю, особенно ту, которая велась в рамках нового asiento, а также предоставлять эскорт испанским трансатлантическим флотилиям, шедшим как на восток, так и на запад, в особенности flota с казной, готовившейся к отправке из Веракруса в начале 1702 года. Французы с уверенностью считали, что оставшихся сил будет вполне достаточно, чтобы атаковать английские поселения в этом регионе. Чтобы противостоять этой угрозе, в начале 1702 года был послан Бенбоу с 10 кораблями. Однако все закончилось практически ничем. Flota, как и было положено, отправилась в плавание в сопровождении 23 французских кораблей под командованием Шаторено и благополучно пришла в Испанию, но генерал-капитан отказался следовать предложению Шаторено и идти в Брест. В результате после прибытия в гавань Виго почти вся флотилия была разгромлена объединенными англо-голландскими силами. Присутствие Бенбоу в Вест-Индии удержало французов от нападения на Ямайку, но сам он, не получив должной поддержки от своих капитанов (двое из них впоследствии были осуждены и расстреляны за трусость), был смертельно ранен у берегов острова Санта-Марта в случайной стычке с французской эскадрой под началом бывшего буканьера Дю Кассе. В том же 1702 году Кодрингтон с Антигуа выгнал французских плантаторов с их половины острова Сент-Китс. После этого война на Карибах перешла к беспорядочному взаимному коммерческому рейдерству. Английское торговое судоходство, будучи самым интенсивным, страдало тяжелее всего, как и некоторые английские поселения. В 1703 году была почти уничтожена колония на Багамах, после чего острова стали прибежищем пиратов. В 1706 году жестокому грабежу подверглись Сент-Китс и Невис, а в 1712-м – Монтсеррат. Единственной серьезной попыткой отомстить стало успешное нападение Вейгера на галеоны в Картахене в 1708 году – традиционная операция, предпринятая скорее в отношении испанской собственности, чем французских вооруженных сил, – и неудачный рейд на Гваделупу. Прозорливый Кодрингтон, бывалый солдат и способный губернатор Вест-Индии, тщетно умолял предоставить ему войска, чтобы взять Мартинику, главную базу французов в регионе. Несмотря на то что к 1707 году англичане построили себе на Карибах военный флот из 24 кораблей, этого было недостаточно, чтобы защитить торговлю против стаи приватиров, не говоря уже о том, что его невозможно было сконцентрировать для крупной операции. В других местах Америки такой же разброс сил и отсутствие общей цели привели к неудаче экспедиции, отправленной из Каролины против Флориды и из Новой Англии против Канады. Единственным существенным выигрышем в этом северном сражении стал захват англичанами Порт-Ройала в Акадии в 1710 году, этого «очередного Дюнкерка», по словам губернатора Массачусетса, базы приватиров, охотившихся на рыболовецкие суда из Новой Англии и Ньюфаундленда и угрожавших торговле и безопасности самой Новой Англии.

Многие английские памфлетисты нападали на свое правительство за пренебрежение американским театром войны. Например, Свифт находил странным, что «в то время как одни политики указывают нам путь в Испанию через Фландрию, другие – через Савой и Неаполь… Вест-Индия никогда не приходит им в голову». Стратегия нападения на Испанию через ее Индии была старой и хорошо испытанной. Однако теперь главным противником являлась не Испания, а Франция, и понимание – характерное для более поздних войн XVIII века между Англией и Францией, – что способность врага вести войну можно подорвать, разорив его «сахарные» острова, в Англии еще не утвердилось, хотя до некоторой степени утвердилось во Франции. Мальборо, будучи одновременно и государственным деятелем, и главнокомандующим на основном фронте, не жаловал удаленные побочные операции. Даже устроенный Руком впечатляющий разгром испанских галеонов из Индий в гавани Виго в 1702 году он рассматривал как побочное развлечение, хотя и ценное тем, что оно нанесло урон финансам и боевому духу врага. В то же время он более ясно, чем сам Рук, сознавал значимость захвата последним Гибралтара в 1704 году и неоднократно настаивал, что эту линию следует продолжить, захватив Менорку, что и было сделано в 1708-м. Обязательство поддержать «Карла III», имевшего существенное количество сторонников только в Каталонии, привело к концентрации военно-морских сил в Средиземном море. Британский флот, действуя из Гибралтара и Порт-Маона, мог не только способствовать достижению главной цели войны, но также, препятствуя выходу французских судов из Тулона в открытый океан, обеспечивать косвенную защиту Британской Вест-Индии (хотя, конечно, был не против занимавшихся коммерческим рейдерством приватиров). В соответствии с такими рассуждениями исход войны решался прежде всего в ходе европейских кампаний и действий флота в Средиземном море.

Силы альянса стабильно добивались успеха везде, за исключением Испании, где люди всех сословий (кроме каталонцев и валенсийцев) прочно сплотились вокруг Филиппа как символа целостности Испанской империи. К 1709 году стало ясно, что Филиппа невозможно выгнать из Испании силой союзного оружия. Союзники попытались заставить Людовика XIV выгнать его, чем вызвали у Свифта громкий сардонический смех. Когда Людовик, что совершенно естественно, отказался заключать мир такой ценой, английское правительство решило сделать хорошую мину при плохой игре, выторговав себе наилучшие условия ценой признания Филиппа. На этом война иссякла. Разногласия между союзниками по поводу целей войны и общая усталость от нее сделали реальным в 1713 году заключение более разумного мира, чем представлялось возможным в 1709-м. Как и в договоренностях, предшествовавших войне, так и в договоре, завершившем ее, Испания, по крайней мере поначалу, не играла непосредственной роли. Филипп V сохранил трон, но до тех пор, пока союзники не признали его официально, Людовик XIV должен был вести переговоры и за Францию, и за Испанию. Он сделал это искусно и рационально. Соглашения, достигнутые в Утрехте, продолжили в большей или меньшей степени линию, намеченную Гаагским договором 1701 года. Эрцгерцог, который в 1711 году стал императором Карлом VI, получил испанские доминионы в Италии и был вынужден взять Испанские Нидерланды. Голландцы вернули себе пограничные крепости, а англичане удержали Гибралтар и Порт-Маон.

Утрехтский договор, как в целом считалось тогда и позднее, должен был установить разумное и прочное равновесие в европейских делах. Однако за пределами Европы Англия, и только Англия получила очевидные существенные преимущества. Среди них было приобретение Акадии (Новой Шотландии) и суверенитет над Ньюфаундлендом. Каменистая, покрытая лесом Новая Шотландия была скромной колонией, по которой были разбросаны редкие жилища мелких фермеров и рыбаков. С точки зрения продуктивности и торговли ценность ее была невелика. Она обладала стратегической ценностью, но, пока ее население оставалось в значительной степени французским, английская власть над ней не могла не быть в зоне риска, особенно с учетом того, что французы, лишившись своего американского Дюнкерка, Порт-Ройала, вскоре начали строить другую, более грозную базу для защиты Канады, создававшую угрозу Новой Англии. Новая база располагалась в Луисбурге на острове Кейп-Бретон. Что касается Ньюфаундленда, то его Большая банка имела огромную важность экономически как постоянный источник промысловой рыбы, стратегически, традиционно и сентиментально как морской учебный полигон. Ловлей рыбы занимались в основном флотилии, каждую весну приходившие из Европы. На лето команды располагались на побережье, где сушили свой улов, а осенью возвращались домой. Мелкие английские и французские поселения не имели никакой важности и, с точки зрения рыбаков, приходивших на сезон, являлись какой-то неприятностью, недружелюбной и скандальной. Территориальные владения на самом острове ценились лишь в том случае, если позволяли владельцу защищать своих рыбаков и благоприятствовать им, выгоняя чужаков. Но по Утрехтскому договору на острове было установлено английское господство, предвещавшее будущий конфликт из-за сохраненного французами права ловить рыбу на южном берегу.

Гораздо больший интерес и для правительства, и для «торговой части нации» в Англии представляло поселение в Вест-Индии, но не территориально (единственным английским приобретением был Сент-Китс), а коммерчески. Утверждалось, что Англия оплатила войну. До определенной степени это правда. Банк Англии, экспертная практика казначейства и гарантированный государственный долг позволили процветающей Англии субсидировать своих союзников, которые вели тяжелые бои на суше. Эти расходы предполагалось с лихвой возместить за счет коммерческих концессий преимущественно в Испанской Америке. В победном угаре 1707–1709 годов английские надежды в этом отношении взлетели очень высоко, включая полное исключение французских товаров и управление всей торговлей Индий с помощью англо-испанской компании. Поскольку в то время «вероломство» французов являлось в Англии своего рода догматом веры (обратное тоже имело место), английские политики хотели, чтобы эти договоренности были обеспечены «реальными гарантиями», под которыми они понимали приобретение ключевых портов в Индиях. В 1711 году для использования любых коммерческих концессий, которые удастся получить от Испании, была создана «Компания южных морей». Она получила монополию на английскую торговлю с Южной Америкой. С финансовой стороны она получила 9 500 000 государственного займа и вместе с Банком Англии и Ост-Индской компанией вошла в список главных финансовых столпов Сити. Ничто не могло бы более ясно показать всю нелепость завышенных ожиданий от испаноамериканской торговли, чем особое внимание к этому знаменитому, но ненадежному предприятию. Его первым президентом стал недавно назначенный лорд-казначей Харли.

Концессии, полученные Англией в ходе переговоров 1711–1713 годов, действительно были впечатляющими, по меньшей мере на бумаге, хотя и намного более скромными, чем те, на которые она надеялась. Франция отказалась от всех специальных привилегий в торговле с Испанией и Испанскими Индиями и, в частности, пообещала запретить прямую торговлю из французских портов с Тихоокеанским побережьем Южной Америки. Испания в ответ на английские гарантии целостности ее владений в Америке обещала не отдавать там никаких территорий французам или какой-либо другой нации. Кроме того, Испания обещала не предоставлять в Америке никаких специальных привилегий, кроме тех, что были прописаны в этих договорах. Единственные специальные преференции, содержавшиеся в договорах, были в пользу Англии. Асьенто на поставку рабов было предоставлено Англии на 30 лет и должным образом передано английским правительством «Компании южных морей». Компания должна была покупать рабов у «Королевской африканской компании». Качество рабов для этих поставок и порты, куда их следовало доставить, были оговорены в договоре асьенто 1714 года. Компании разрешалось приобретать в Буэнос-Айресе землю для «отдыха» доставляемых туда рабов (и это было единственным оставшимся упоминанием о требовании «реальных гарантий»). Наконец, в ответ на обещание отказаться от нелегальной торговли и других концессий компания получала беспрецедентную и очень ценную привилегию: право ежегодно отправлять на Испанские Карибы груз товаров широкого потребления. Груз должен был продаваться на регулярной ярмарке в Портобело или Веракрусе, и королю Испании причиталась четверть выручки.

Однако никто из участников этих договоренностей, похоже, не мог или не хотел выполнять свои обещания в полном объеме. Французская торговля с Перу продолжилась. Согласно Дальгрену, с 1713 по 1724 год этот вояж совершили 62 французских корабля. В 1724 году, чтобы пресечь этот трафик, испанскому правительству пришлось послать достаточно большую военно-морскую экспедицию под началом французов. Ни английское, ни голландское правительство не предпринимало никаких серьезных попыток остановить контрабанду, которой занимались частные суда в Карибском бассейне. Что касается «Компании южных морей», то ее привилегии на практике фактически представляли собой лицензию на контрабанду. Некоторые пункты договора асьенто, очевидно, преследовали эту цель. Например, Буэнос-Айрес не являлся важным рынком для продажи рабов, и довольно большое здание, которое компания там держала, предназначалось, по крайней мере частично, для контрабандных товаров, отправляемых по суше в Чили и Перу. То же самое справедливо в отношении пунктов, разрешавших компании проводить тендеры на «заправку» ежегодно приходившего корабля, пока его груз распродается в Портобело, и отправлять мелкие суда с Ямайки с «предметами первой необходимости» для агентов и рабами в испанские порты на Карибах. Любые иллюзии, которые могли иметь испанцы по поводу намерений этой компании, должны были испариться благодаря репутации человека, назначенного английским правительством в качестве главного коммерческого переговорщика в 1712–1713 годах. Мануэль Манассес Гилиган, в изобретательном мозгу которого рождались эти пункты договоров, был авантюристом неопределенной национальности с большим послужным списком контрабанды, торговли с врагом во время войны и других неблаговидных дел. Сам факт найма подобного человека не мог не вызвать сомнений в добрых намерениях англичан.

Испанскому правительству под большим давлением и с огромными сомнениями – и, конечно, с чувством горечи и унижения – пришлось согласиться на откровенное нарушение своего давнего принципа. Но эту брешь надо было любой ценой удержать от расширения. На Карибах против контрабандистов действовала береговая охрана, но ее нельзя было использовать против «Компании южных морей», имевшей привилегию согласно международному договору. Испанские экономисты понимали, что восстановление эффективного коммерческого контроля возможно только с ростом испанской промышленности, который мог сделать испанские товары конкурентоспособными, а Испанию – привлекательным рынком для американских товаров. Но для этого требовалось время, а проблема была срочной и насущной. Испания обессилела и отчаянно нуждалась в капитале для восстановления. Большое количество серебряных слитков, предназначавшихся для Испании, застряло в Индиях. Ртуть, необходимую для их дальнейшего производства, нужно было доставлять из Испании. Но самое главное – если быстро не восстановить коммуникации, англичане обеспечат себе фактическую монополию на торговлю в Карибском бассейне и в конце концов могут попытаться захватить контроль над этой территорией. Непосредственная проблема заключалась в том, чтобы снова привести в движение флот. Но где взять корабли? За время войны испанское судоходство понесло тяжелые потери. Военные корабли были нужны, чтобы заставить Барселону, уже давно демонстрировавшую лояльность австрийским Габсбургам, подчиниться Бурбону. Кроме того, на практике Испанией управлял не король-француз, а королева-итальянка и Альберони, который, подчинив дела короля интересам королевы, отправлял людей и корабли для реализации ее династических авантюр в Италии. Все, что удалось наскрести в конце 1712 года, это крохотная flota – два военных корабля, два диспетчерских судна и старое торговое судно «Урка де Лима» под командованием капитан-генерала Хуана Эстебана Убильи. Убилья должен был отвезти ртуть и забрать слитки из Веракруса. Всю остальную торговлю сдали в аренду единственному подрядчику, имевшему лицензию отправлять «серебряные галеоны» в то время и в том направлении (кроме Веракруса), которые считал нужными. Этим подрядчиком стал торговый магнат с севера Испании Антонио де Эчеверз. Из шести кораблей, купленных или зафрахтованных Эчеверзом для этого предприятия, два были французскими и один голландским.

На Панамском перешейке суперкарго Эчеверза обнаружили, что дело идет очень медленно. Перуанский рынок наводнили французские товары, и судам пришлось провести долгие месяцы на Карибах, чтобы избавиться от своих товаров, в основном в убыток. В похожей ситуации люди Убильи оказались и в портах Мексиканского залива. Рынок был забит не только товарами, привезенными контрабандой из Европы, но и китайским текстилем, доставленным из Манилы. Его корабли не были готовы к обратному плаванию до весны 1715 года. Политическая ситуация выглядела неопределенно, а пираты, осмелевшие после недавней войны, проявляли большую активность. В результате всем галеонам, находившимся в этом регионе, было приказано присоединиться к Убилье в Гаване и вернуться в Испанию одной флотилией. Это привело к еще большей задержке, но в конце концов объединенная флотилия в количестве 11 кораблей, везущая, помимо продуктов и разнообразных «шинуазри», серебро на более чем 14 000 000 песо и изрядное количество золота, 27 июля отчалила из Гаваны. Для безопасного плавания было уже слишком поздно. 30 июля в Багамском канале их застиг ураган. Только одному из судов Эчеверза, французскому «Грифону», удалось ускользнуть на север. Два других корабля, пытавшиеся следовать за «Грифоном», затонули. Все остальные суда разбились на мелководье у берегов Флориды. Свыше тысячи человек утонули, включая капитан-генерала и сына Эчеверза, который командовал одним из кораблей. Помимо «Грифона» повезло одному из диспетчерских судов Убильи, его палуба оторвалась и дрейфовала на воде, подобно плоту, на котором скучилась команда, пока волны не вынесли их на берег.

Узнав о катастрофе, власти Гаваны отреагировали без промедления, и ныряльщики быстро приступили к работе. В конце концов казну Гаваны пополнили 4 000 000 песо, найденных среди обломков. Это было, конечно, меньше, чем все, что удалось поднять, поскольку испанские чиновники были такими, какими были, и часть спасенного, несомненно, прилипла к их рукам. Но нашлись и другие, еще более жадные руки. Во время спасательной операции на мысе Канаверал был построен временный блокгауз, куда помещали слитки по мере того, как их поднимали. В ожидании перевозки в Гавану к блокгаузу приставили военную охрану. Вести обо всем этом вскоре достигли Ямайки, этого коммерческого перекрестка на Карибах. При активном содействии губернатора, лорда Арчибальда Гамильтона, ставшего «акцио нером» данного предприятия, отошедший от дел некий буканьер Дженнингс, который жил на острове, собрал несколько сотен родственных душ, и флотилия мелких суденышек отправилась на мыс Канаверал, неожиданно напала на блокгауз, перебила охрану и уплыла назад, забрав с собой почти полмиллиона реалов. Поистине, неудачи преследовали флотилию Убильи даже после того, как она утонула. Ответом на гневное письмо с жалобой от губернатора Кубы губернатору Ямайки стало всего лишь вежливое отречение от Дженнингса как пирата. Правда, когда факты стали известны в Лондоне, Гамильтон был с возмущением отозван. Для правительства существовали пределы попустительства в подобных делах, но испанцы так и не получили возмещения, и у них не осталось другого выхода, кроме неизбирательных репрессий. С учетом опыта подобных инцидентов и следующих за ними цепочек репрессий и контррепрессий, которые они запускали, неудивительно, что испанские колониальные губернаторы часто поручали береговую охрану людям, которые сами были не многим лучше пиратов.

Конечно, утрата этой флотилии в 1715 году стала крупнейшей катастрофой. Она разорила многих купцов, владельцев кораблей и кредиторов короны. Более того, эта беда была не чем-то отдельно взятым, а скорее пагубным углублением существующей депрессии. Ураган полностью уничтожил флотилию, что в любом случае было коммерческим провалом. Кажется невероятным, что могли найтись другие авантюристы, готовые занять место Эчеверза, и все же с 1715 по 1720 год были подписаны несколько контрактов на отправку галеонов, подобных контракту Эчеверза. Новым подрядчикам не пришлось иметь дело с ураганами, но все они теряли деньги, в то время как их конкуренты-контрабандисты зарабатывали кругленькие суммы. Их неудачи ярко показали проницательным испанцам слабость Испании и уязвимость их империи. В годы, непосредственно следовавшие за Утрехтским миром, иностранцы жадными глазами наблюдали за ростом благосостояния Индий и жалкими и по большей части неэффективными попытками испанской короны восстановить там свой контроль. В то время Испания определенно была «больным человеком Америки». И все же иностранцы, особенно англичане, которые предсказывали неизбежный развал империи и смотрели, какой бы кусок урвать, недооценивали верность Испании своим целям и ее способность к восстановлению. Страх за Индии заставил министров Филиппа V, особенно Патиньо, присвоить восстановлению военно-морского флота более высокий приоритет по сравнению с другими обязанностями короны. Начиная с 1717 года все большее число новых современных кораблей, созданных по французским чертежам, сходили на воду в Кадисе, Ла-Корунье и Ферроле. Прерванную и полузабытую военно-морскую традицию невозможно было восстановить за несколько лет, поэтому эти корабли, по крайней мере поначалу, были сконструированы лучше, чем укомплектованы, но за одно поколение удалось добиться многого. Флот, с которым Испании предстояло противостоять Англии в карибской «Войне за ухо Дженкинса» и Семилетней войне, был далеко не тем, с которым можно было бы не считаться. Новый военно-морской флот, союз с Францией и прочные узы преданности самих Индий смогли – вопреки ожиданию многих – удержать империю от распада еще на целое столетие.

Глава 7. Война, торговля и колонизация

В 1713 году Испания сохранила свою колониальную империю нетронутой, поскольку ее главные враги предпочли расширение своей торговли, чего можно было – или они так считали – достичь, просто попросив об этом, расширения своего территориального господства, что могло потребовать новых военных действий. Однако англичане, принявшие в качестве победных трофеев коммерческие концессии, были обмануты или обманулись сами в отношении того, что они получают. «Компания южных морей» не получила права торговать в Южном море[46] и никогда не пыталась этого делать (на что неоднократно указывали ее недруги). В Атлантике ее привилегии, хотя и привели к росту цен на акции компании, оказались намного скромнее, чем предполагалось, и возможности получения законной прибыли были весьма ограниченными. Однако вскоре агенты компании начали пользоваться лазейками, которые создавало их привилегированное положение, для получения нелегальной прибыли. Под предлогом продажи небольшого количества рабов в Буэнос-Айресе они привозили европейские промышленные товары, часть которых переправлялась в Верхний Перу и Чили. Они продавали много рабов в портах Карибского бассейна, но из-за того, что им никогда не удавалось получить их в достаточном количестве от своего официального поставщика, «Королевской африканской компании», они делали крупные закупки на Ямайке (что раздражало местных плантаторов). Все знали, что шлюпы компании с рабами, уходившие с Ямайки в испанские порты, везли и другие товары. Кроме того, ежегодные рейсы сопровождали «продовольственные суда», которые везли контрабанду, и во время разгрузки в Портобело ночью загружались товарами с Ямайки. Прибыли от всего этого нелегального трафика, скорее всего, обогащали больше агентов компании, чем саму компанию, которую, как все подобные корпорации, систематически обворовывали ее служащие. Объявленные прибыли никогда не были очень большими. Ограничительные условия асьенто не позволяли компании много заработать на одной работорговле, и, хотя некоторые «ежегодные» рейсы (особенно рейсы «Роял принца» в 1723–1724 гг.) зарабатывали очень хорошо, на самом деле не были ежегодными. Дважды торговлю прерывали небольшие войны – в 1718 и в 1727 годах, но даже в мирное время испанское правительство усложняло выдачу разрешения, которое должен был получать каждый рейс. За все время действия концессии состоялись только восемь «ежегодных» вояжей. Однако испанцы подозревали, что компания скрывает свои прибыли, чтобы лишить корону дивидендов, и отказ компании предоставить свои счета для проверки делал эти сомнения весьма обоснованными.

«Компания южных морей» была не единственной причиной споров по поводу Вест-Индии. В Карибском бассейне курсировали суда трех или четырех иностранных держав, которые вели законную торговлю со своими колониями и незаконную с колониями Испании. Законопослушные французские торговцы по приказу своего правительства обычно давали обещание не заниматься контрабандой. Голландцы, открыто занимавшиеся незаконной торговлей, были вооружены, и в них с первого взгляда можно было узнать контрабандистов. Английских судов было больше, чем каких-либо других, но английское правительство никогда не соглашалось с тем, что его корабли должны связывать себя обязательствами, аналогичными тем, которые брали на себя французы. Английское судоходство в Карибском бассейне включало в себя не только корабли «Компании южных морей», которые вели легальную или якобы легальную торговлю с Испанской Америкой, корабли, совершавшие обычные плавания между Англией и Северной Америкой и английскими островами, и корабли контрабандистов, направлявшиеся в порты Латинской Америки. Чтобы отличить честных торговцев от контрабандистов, испанские власти считали себя вправе в любом месте Западного полушария подвергнуть любой иностранный корабль (с некоторыми очевидными исключениями) таким мерам воздействия, как остановка, досмотр или арест. Эти обязанности они доверяли guarda-costas (береговой охране), действовавшей из колониальных портов и выполнявших поручения местных губернаторов. Большая часть их кораблей была укомплектована головорезами, натренированными долгой войной против буканьеров. Они снаряжались частным образом и получали вознаграждение от продажи добычи, которую привозили. Они плавали по устоявшимся маршрутам колониальной торговли, останавливали каждый иностранный корабль, встречавшийся по пути, и обыскивали его на предмет контрабанды. Колониальные губернаторы получали долю от добытых денег. Существовал большой соблазн сговора между губернаторами, судами и капитанами guarda-costas. Колониальные суды воспринимали наличие на иностранном судне любых испанских колониальных товаров – индиго, какао, кампешевое дерево или испанских денег – как доказательство незаконной торговли. Доказательство было ненадежным, поскольку Ямайка тоже производила индиго и кампешевое дерево, хотя и в небольших количествах, и какао, а испанские деньги являлись самым распространенным средством обмена почти во всей Америке. Более того, иностранный корабль мог быть захвачен и отдан под суд только потому, что его местоположение на момент встречи, по мнению испанского суда, не соответствовало тому, где он должен был находиться, если бы шел непосредственно по маршруту в указанный пункт назначения. Это тоже было слабым доказательством, поскольку корабли, направлявшиеся на Ямайку, проходили близко к Эспаньоле, а корабли, шедшие оттуда, обычно огибали Кубу и сталкивались с пассатом, дувшим вдоль Флоридского канала.

Английские торговые суда, занимавшиеся законным бизнесом, могли просить защиты у военно-морского флота, поскольку на станции всегда находилось несколько военных кораблей, но здесь препятствием могли стать привилегии «Компании южных морей». Благодаря своим законным концессиям, своим большим складам и дорогостоящим сооружениям в Америке компания вызывала возмущение у испанцев. Ее директора знали, что любое действие, предпринятое английскими военными кораблями в ответ на нападения испанцев на английское торговое судно, может быть наказано конфискацией собственности компании. Поэтому они предпочитали давить на Мадрид через британского посла и не искать способа решения проблемы непосредственно в Вест-Индии. Они использовали свое влияние на английское правительство, чтобы оно не поощряло агрессивную военноморскую политику, а иногда отговаривало военно-морских командиров от принятия совершенно правильных действий для защиты законного английского судоходства. В таких случаях интересы непривилегированных торговцев приносились в жертву интересам компании. Контрабандисты, конечно, не могли требовать защиты от военно-морских сил (хотя иногда получали ее) и должны были идти на риск. Но guarda-costas часто не делали различий, и многие мирные законопослушные суда, в основном английские, были захвачены, отданы под суд и проданы как трофей.

Результатом таких захватов стал длинный список финансовых требований, а в 1730-х годах в Англии поднялась волна народного возмущения против Испании. «Компания южных морей» потребовала компенсации за свою собственность, захваченную в ходе коротких войн 1718 и 1727 годов, и английское правительство поддержало это требование. Английские торговцы из Вест-Индии требовали возмещения ущерба от произвольных изъятий, и оппозиция поддержала их. Испанское правительство разразилось жалобами на продолжающуюся контрабанду и требованием заплатить долги компании испанскому королю: пошлину за продажу рабов, долю прибылей от торговли и т. д. Помимо этих финансовых разногласий и постоянных споров о свободной навигации существовала проблема с заготовителями кампешевого дерева в Гондурасском заливе и пограничный спор между Флоридой и недавно созданной английской колонией в Джорджии. Ни один из этих споров не должен был привести к войне, война началась из-за шумной агрессивности «торговой части нации» в Англии и из-за давления оппозиционных групп в парламенте. Свою роль сыграла яростная пропаганда. В 1738 году капитан Дженкинс был вызван в палату общин, чтобы продемонстрировать свое заспиртованное в банке с бренди ухо, отрезанное ударом абордажной сабли в стычке с guarda-costas, которые ворвались на его корабль у берегов Кубы. Палате общин не сообщили, что эта знаменитая драка состоялась семь лет назад, в 1731 году. Палата, должным образом возбудившись, решила, что «британские подданные имеют несомненное право плавать в любой части американских морей». Английским торговцам были разосланы официальные свидетельства, санкционирующие репрессалию – на удивление старомодный жест, – и британский флот начал угрожающе курсировать у берегов Испании. Перед лицом таких провокаций испанское правительство поначалу сохраняло определенное терпение. Проект соглашения, разработанного послом в Лондоне и Уорполом, был принят Мадридом и ратифицирован под названием Конвенция эль-Прадо. По условиям этой конвенции Испания должна была выплатить 95 000 фунтов – примерную сумму ущерба, понесенного англичанами от испанских грабежей. Но «Компания южных морей» и ее сторонники выступили против этого соглашения, поскольку оно не признавало права компании на навигацию и не гарантировало возобновления асьенто. 95 000 фунтов так и не были выплачены. Похоже, за расширение заморской торговли, как и за колониальное господство, нужно было драться. В 1739 году Уолпол позволил себе сделать вид, что его, вопреки желанию, подтолкнули к войне с Испанией.

В Англии войне против Испании за свободную навигацию была обеспечена решительная поддержка, но сражаться против Испании (что очень хорошо понимал Уолпол) означало рано или поздно начать сражаться еще и против Франции. Флери не питал большой любви к Испании Елизаветы Фарнезе, но никакой французский государственный деятель не стал бы добровольно оставлять flotas и французские товары, которые они перевозили, на милость англичан. Кроме того, в пылу жадности и агрессивного империализма, завладевших англичанами в начале войны, они жаждали навсегда завоевать испанские территории, что безусловно вело к войне с Францией. Серьезные мероприятия по подготовке в 1740 году экспедиции лорда Кеткарта против Испанской Америки заставили Флери без промедления послать флотилию под командованием д’Антена с весьма воинственными предписаниями. Но д’Антен так долго пробыл в Сан-Доминго в ожидании подкреплений и тщетной попытке организовать объединение с испанским флотом, что его люди начали болеть, запасы истощились, и ему пришлось вернуться во Францию, так ничего и не добившись. Тем временем в Европе Фридрих II предъявил претензии на австрийский трон и захватил Силезию. Лидеры французской аристократической военной касты убедили правительство, что эта возможность слишком хороша, чтобы ее упустить. Французы, надеясь на приобретения в Северной Италии и Нидерландах и стремясь унизить своего старого врага, присоединились к организованной Пруссией травле империи Габсбургов. Париж мгновенно забыл об Америке, и испанцы были брошены защищать свои Индии как смогут.

Казалось бы, это давало шанс англичанам, но в этой ситуации испанцы снова продемонстрировали неожиданную способность самостоятельно заботиться о себе, и у англичан война пошла ни шатко ни валко. Первоначальный успех Вернона по захвату Портобело и разрушению его укреплений повторить не удалось. Часть 1740 года ему пришлось провести, наблюдая за флотилией д’Антена. Крупные силы под началом Оугла и Каткарта, отправленные, чтобы присоединиться к нему, пострадали от двусмысленных приказов. Теперь Гавана находилась под защитой военно-морской эскадры, постоянно базировавшейся там, и считалась (вероятно, справедливо) слишком сильной, чтобы ее брать. Совместные нападения военно-морскими и сухопутными силами на Картахену, а затем на Сантьяго-де-Куба закончились провалом. Англичане, как обычно, захватили много добычи и серьезно нарушили нормальную законную торговлю в Испанской Америке. Так галеоны из Портобело больше никогда не были восстановлены, и эта сфера торговли перешла в руки немногочисленных «серебряных кораблей», ходивших в одиночку на свой страх и риск. Контрабанда во время войны процветала. Английское правительство, как всегда, приказало Вернону делать все возможное, чтобы защищать и сопровождать английские суда, ведущие торговлю с колониями врага. Тем не менее адмиралам, командовавшим гаванской эскадрой, удалось не только защитить свою базу, но и четыре раза переправить достаточно крупные партии сокровищ в Испанию: в 1741 году эскадра Торреса доставила груз в Сантандер, а в 1744–1745-м она же доставила груз в Феррол, в 1747–1748-м Реггио привел свои корабли в Кадис и повторил свой успех в 1749-м. За пределами Карибского бассейна рейд Энсона в Тихий океан и последующее кругосветное плавание стали прославленным примером ратного подвига и искусства мореплавания, а также успешного грабежа. Если бы его корабли были лучше укомплектованы и если бы они пришли раньше, то Энсон мог бы соединиться с Верноном у Панамского перешейка и установить английский пост по взиманию платы на старом «серебряном» пути в Перу или мог бы (чего очень боялись испанцы) организовать ложемент на побережье Чили. Оба варианта, если бы их удалось осуществить, создали бы для испанцев большие проблемы. Однако стратегические представления, на которых они основывались, уже устаревали. Панама уже превращалась в город-призрак. Дальше, к концу XVIII века, главными воротами в Верхний Перу предстояло стать не мысу Горн или Панамскому перешейку, а Буэнос-Айресу. Достижение Энсона в этом случае было всего лишь блестящим рейдом и не более. В целом «война за ухо Дженкинса» началась легко и по ряду довольно незначительных причин закончилась довольно незначительными результатами.

Морской конфликт между Англией и Испанией в Индиях нельзя рассматривать как изолированный эпизод, и возобновление военных действий с Францией было всего лишь вопросом времени. Англо-французское соперничество в Америке никуда не делось. Поселенцы каждой из этих двух наций чувствовали угрозу от торговых и сельскохозяйственных действий другой стороны по многим фронтам. Любое движение сопровождалось привлечением военных. Плантаторы стали специалистами по донесению своих страхов до правительств каждой из стран. Кроме того, оба правительства постоянно искали способы, как при помощи союзов, лести или запугивания воспользоваться сравнительной слабостью Испании. Как только в Европе вспыхивала война, на поверхность всплывала латентная агрессия, которая вела к открытому конфликту в Америке. Война за австрийское наследство с ее частыми и резкими поворотами военной удачи давала или казалось, что давала, возможность для быстрого колониального переворота. И все же ни одно из правительств не могло просто и цинично воспользоваться войной в Европе как предлогом для коммерческой или военной агрессии в колониях. Франция была слишком широко вовлечена в дела Европы, и большинство французских государственных мужей, естественно, считали ее заморские дела второстепенными. Англия, хотя превратности австрийской короны касались ее сравнительно меньше, тоже не могла игнорировать ситуацию в Европе. Король был верен своим обязательствам, данным Ганноверу, министры постоянно беспокоились о планах Франции в Нидерландах, правительство и народ – по крайней мере состоятельные люди – боялись восстания яковитов при поддержке Франции. В 1742 году Англия, несмотря на слабость ее сухопутной армии, вступила в войну как на суше, так и на море, чтобы защитить Ганновер, поддержать Австрию и не допустить французской военной победы в Европе. Только в 1744 году французское правительство отреагировало и, следуя Второму династическому соглашению, поддержало Испанию в Америке. Это соглашение имело привычные рамки: французы должны были помочь испанцам вернуть Менорку и Гибралтар, а также изгнать англичан из Джорджии; в ответ французы должны были получить привилегии в торговле, которая велась из Кадиса. Однако Америка вынужденно оставалась далеким развлечением и для англичан, и для французов, а изречение Картерета: «Следите за Америкой… Европа сама позаботится о себе» – просто словами. Когда в Америке начались настоящие бои, силы, которые обе стороны могли выделить для участия в них, были ограниченны и мало что изменили.

Войной между Англией и Францией в Карибском бассейне правило не желание приобрести новые территории или новые возможности для торговли, а коммерческое соперничество между двумя существующими группами «сахарных» колоний. Французские острова в Карибском море имели большие площади, и земля на них была менее истощенной, поэтому они все более успешно конкурировали с английскими островами в производстве дешевого сахара и в торговле с Европой и Английской Северной Америкой. Война давала англичанам возможность подорвать французское сахарное производство, которое они не могли победить в открытой конкуренции. Плантаторы с обеих сторон не желали новых территориальных приобретений, поскольку опасались, что увеличение импорта на их рынках приведет к снижению цен. Каждая из сторон надеялась не захватить территорию врага для последующего использования, а разрушить его колонии и добиться, чтобы они обезлюдели: сжечь тростник, поломать механизмы и, самое главное, увезти рабов, которые являлись самой необходимой, самой ценной и самой мобильной частью капитала плантатора. Если не удастся разрушить колонии врага, то следующим наилучшим вариантом было прервать их торговлю, оставить без поставок рабов и не дать им продавать свой сахар. В этой войне действия военного флота на практике ограничивались в основном операциями второго типа, в которых англичанам удалось достичь существенного успеха. Основной их слабостью было отсутствие в колониях дисциплины. Зависимость французов от леса и продовольствия из Северной Америки и от говядины из Ирландии должна была бы дать англичанам важное тактическое преимущество, но во время войны, как и в мирное время, корабли из Новой Англии продолжали торговать с врагом либо напрямую, либо через нейтральные голландские порты на Кюрасао и Синт-Эстатиусе. Приватиры, выходившие с Мартиники, чтобы охотиться на английские суда, часто загружались американским продовольствием, английские острова тем временем испытывали его нехватку, и иногда им приходилось получать еду из Англии. Именно стремление жителей Новой Англии подзаработать не позволило английскому военному флоту полностью достичь своей цели – коммерческой изоляции французов в Карибском бассейне. Североамериканские колонии с их малочисленным, разбросанным по территории населением были гораздо менее беззащитными перед тактикой коммерческого вредительства, чем Вест-Индия, и ведение военных действий там требовало большего учета чисто стратегических соображений. Ключом к ним являлась мощная крепость Луисбург в Кейп-Бретоне, на которую французы начиная с 1713 года потратили огромные суммы, но которую не потрудились укомплектовать адекватным гарнизоном. Это (как понял деятельный губернатор Массачусетса Ширли) давало англичанам шанс. Луисбург защищал доступ к реке Святого Лаврентия и служил базой для довольно большой флотилии приватиров. Находившиеся в руках французов суда, базировавшиеся там, могли контролировать лов рыбы, угрожать торговому пути между Европой и Новой Англией и делали рискованным пребывание англичан в Новой Шотландии с ее преимущественно французским населением. В английских руках он мог бы душить Квебек. Ширли считал, что при соответствующей военно-морской поддержке крепость можно взять колониальными сухопутными силами, и Ньюкасл с этим согласился. Ассамблеи Новой Англии предоставили 4000 человек милиции (характерно, что другие колониальные власти отказались в этом участвовать). Маленькую военную эскадру – слишком маленькую, чтобы пробить тупиковую ситуацию в Карибском бассейне, – вызвали с севера острова Антигуа, несмотря на протесты местных колонистов, и ее оказалось достаточно, чтобы заставить сдаться крепость, где было просто слишком мало людей. Некий видный английский богослов заявил, что вечности не хватит воздать благодарение Господу, но Луисбург был возвращен назад мирным путем.

Взаимное возвращение заморских завоеваний являлось очевидной формулой прекращения военных действий на момент, когда все главные соперники были финансово истощены. Луисбург приравняли – по мнению Новой Англии, совершенно неадекватно – к Мадрасу. Ни одна из территорий Вест-Индии не сменила владельца. Доминика, Сент-Лусия, Сент-Винсент и Тобаго были официально объявлены «нейтральными» и не подлежали заселению. Но несмотря на то, что Карибы вымирали, на практике сквоттеров, в основном французских, которые прибывали на место уехавших, невозможно было выселить. Ситуация между Англией и Испанией осталась в подвешенном состоянии. Ничего определенного по поводу свободы навигации, ради которой и началась война, не было сказано, как и по поводу лагерей заготовителей кампешевого дерева, которые продолжили расширяться после возвращения мужчин с Ямайки. «Компания южных морей» больше не занималась торговлей и, согласно дополнительному соглашению 1750 года, получила 100 000 фунтов за отказ от своих испанских привилегий. Частная контрабанда, хотя ее больше не прикрывал договор асьенто, шла как прежде. Таким образом, договор, заключенный в Экс-ла-Шапель, был скорее перемирием, чем мирным договором в полном смысле этого слова, и не решал никаких серьезных вопросов ни в Европе, ни за ее пределами. Все основные причины враждебности и подозрительности, и англо-французские, и австро-прусские, сохранились, как и взаимное раздражение между Англией и Испанией, и никто не сомневался, что рано или поздно война возобновится. Однако Семилетняя война оказалась чем-то большим, чем просто продолжением. В интервале с 1748 по 1756 год комбатанты перегруппировались и, по крайней мере некоторые, пересмотрели приоритеты своих целей. В Англии привлекательность агрессивной колониальной, коммерческой и военно-морской политики неуклонно росла в ущерб европейским соображениям. Такая смена приоритетов поддерживалась и открыто высказывалась разнородным общественным мнением с опорой в финансовом «сити», портовых городах и лондонской толпе. Это мнение нашло свое политическое выражение в возвышении фигуры Питта. В парламенте охотников на лис и карьеристов, хотя их, как обычно, возмущали любые налоги, можно было если не убедить, то запугать при помощи его ужасающего красноречия. В любом случае, если уж тратить деньги, то они скорее потратили бы их на корабли, чем на армию. Энсон в Адмиралтействе следил, чтобы за свои деньги оно получило как можно больше кораблей и чтобы эти корабли были как можно лучше сделаны. Питт следил, чтобы как можно больше кораблей использовались в Америке там, где можно было достичь самого впечатляющего успеха.

За всем этим стояли серьезные соображения. Очевидно, выгода от американских колоний для поселенцев, торговцев и косвенно для казначейства росла. В частности, Вест-Индия, остававшаяся вдали от страданий минувшей войны, казалось, только выиграла от нее. Война принесла побочные неудобства – убытки от приватиров, высокие цены на фрахт, страховку и все то, что в военное время компенсировал рост цен на сахар, но война нарушила коммерцию производительных французских островов, она вызвала подъем национальных антифранцузских чувств, заставила британский народ надолго отложить вопрос о преимуществах британской зависимости от британского сахара. В период между войнами эти неудобства исчезли, а некоторые преимущества сохранились. Цены держались очень стабильно и оставались высокими: средняя цена была на 50 процентов выше, чем в последнее десятилетие перед войной. Производство росло, но росли и потребности английского рынка, который теперь поглощал все, что производила Британская Вест-Индия, и требовал больше. Английские бакалейщики и кондитеры могли ворчать на дороговизну сахара из Британской Вест-Индии и, не имея возможности пропорционально поднять цену на свою продукцию, просить разрешения импортировать иностранный, но имея в перспективе новую войну, никакие власти в меркантилистской Англии не обращали особого внимания на такие еретические предложения. Ямайка с ее обширными площадями нетронутой земли стала главным бенефициаром неуклонного расширения защищенного рынка. Экономика Барбадоса и Подветренных островов скорее поддерживалась на прежнем уровне, чем расширялась, поскольку расширяться там было некуда. Возможность приобретения новых островов, в любом случае желательная стратегически, с экономической точки зрения выглядела более привлекательно, чем раньше. Таким образом, для колоний, имевших эффективную военно-морскую защиту, война вовсе не обязательно была катастрофой. Расширение торговли вполне могло подкрепляться расширением зоны господства. В Англии никто не сомневался, что острова Вест-Индии стоят того, чтобы за них драться.

Что касается Северной Америки, то там между войнами борьба фактически не прекращалась, и правительства Франции и Англии, несмотря на свои преференции, не могли так просто избежать этого. Корень проблемы заключался в исключительно быстром росте населения в большинстве английских поселений, вызванном волной эмиграции из Шотландии, Ирландии и Германии, как и из самой Англии, а также естественным приростом. В первой половине XVIII века население увеличилось в 6–7 раз и в конце Семилетней войны, вероятно, достигло 2 000 000 человек. Эти растущие цифры делали английскую Северную Америку все более и более ценным рынком для промышленности и реэкспорта товаров из Ост-Индии – их импорт из Англии с 1700 года вырос почти в 11 раз – все более и более существенным источником поставок для избалованной Вест-Индии, а как производителя «колониальных» товаров, особенно табака, для Британии и за счет реэкспорта в Европу. Даже обойденная вниманием и недооцененная Новая Англия получила возможность использовать колоссально выросший спрос на свой самый характерный товар – строевой лес, который теперь в огромных количествах и в спешном порядке требовался на английских и вест-индских верфях при изготовлении мачт и рангоутов для стремительно растущего военного флота. В колониях повсеместно взлетели цены на землю, а вместе с ними началась широкомасштабная спекуляция землей. В поисках земли поселенцы-первопроходцы вынуждены были уходить все дальше и дальше на запад. Между войнами стали возникать земельные компании, особенно в Вирджинии, – Лоял и Огайо в 1749 году, несостоявшаяся Гринбриер в 1754-м, – которые приобретали и распределяли земли к западу от Аллеганов, в дикой лесной стране, до сих пор известной только индейцам да горстке первопроходцев и торговцев мехом.

Французы уже сами заинтересовались этой территорией, и для них перспектива, что английские поселенцы, словно вереницы муравьев, перейдут горы и расползутся по долине Огайо, представлялась крайне тревожной и неприятной. Их собственные поселения по берегам реки Святого Лаврентия и ее притоков были небольшими, но, поскольку большой процент этого населения, будучи охотниками или дилерами, имели связи с торговлей мехом, для них доступ в эту дикую местность являлся необходимостью. Даже на этих огромных просторах они испытывали страх перед замкнутым пространством. В отличие от большинства английских поселенцев они сознавали свои общие интересы с индейцам, с которыми вели дела. Эта симпатия, а также более циничная тактика использования любых доступных помощников привела их к тому, чтобы поощрять индейские нападения на отдаленные английские поселения. Вероятно, поощрение требовалось совсем небольшое, поскольку на границах Нью-Йорка, особенно в долине Мохока и вблизи озера Шамплейн, такие рейды давно стали привычным делом, и каждая из соперничающих сторон имела своих клиентов среди индейцев. Однако нападения были безрезультатны. Они делали поведение английских колонистов более жестким, не избавляя французов от страха изоляции. Страх этот имел вполне реальные основания. Морские коммуникации были рискованными. В 1749 году англичане создали в противовес приватирам из Луисбурга аналогичную базу в Галифаксе, Новая Шотландия. Если бы британский флот снова совершил успешное окружение Луисбурга, он мог бы оказаться отрезанным от Франции. С учетом этой опасности и малочисленности канадского населения (около 55 000 человек в 1754 г.) французы держали в Канаде грозную регулярную армию и цепочку фортов на реке Святого Лаврентия и берегах Великих озер, протянувшуюся от Луисбурга до Мичилимакинака. Дальше с характерной широтой стратегического видения, которая часто выходила за пределы их тактической досягаемости, губернаторы Новой Франции стремились ограничить продвижение англичан на запад и одновременно с этим обеспечить речные коммуникации со своим безопасным портом Нью-Орлеан в Мексиканском заливе путем укрепления ключевых точек в долине Огайо. Таким был форт Дюкен, основанный в 1753 году на месте современного Питтсбурга, и другие подчиненные ему форты на территории, на которую покушалась Вирджиния.

Правительство Вирджинии делало попытки (в которых участвовал Джордж Вашингтон) выдавить французов из Огайо, но другие колонии, за исключением Северной Каролины, не поддержали их, а французы в тех местах были слишком сильны, и попытки провалились. Ответственность снова легла на правительство Англии. Следовало ли с этим смириться? Сделать это означало лишиться доверия колоний, которое уже пошатнулось после возвращения Луисбурга французам, и, возможно, навсегда оставить им большую часть Северной Америки. Стоило ли вступить в переговоры и тем самым дать французам время построить укрепления для защиты от военного флота? Или надо было драться и идти на риск, что война начнется еще и в Вест-Индии, в Индии, в Европе? Несколько нерешительно и поначалу не слишком неэффективно, сопровождая это многочисленными заявлениями об отсутствии агрессивных намерений, правительство начало военные действия. Бреддок, назначенный в 1754 году первым главнокомандующим всех британских сухопутных сил в Америке, был отправлен в Вирджинию с отрядом регулярных войск в количестве 1000 человек, чтобы на следующий год начать марш на форт Дюкен. Боскавен получил приказ перехватывать в море французские подкрепления, направлявшиеся в Канаду. Объединенные регулярные и провинциальные силы под общим командованием Ширли должны были попытаться взять форт Ниагара, Кроун-Пойнт на озере Шамплейн и форты Босежур и Гасперо у выхода в залив Фанди на перешейке, соединявшем Новую Шотландию с основной частью материка. Все эти операции считались оборонительными мерами, попытками противостоять французскому вторжению и разорвать сжимающуюся цепь французских позиций, угрожавших английским колониям и ограничивающих их. Тем не менее все они являлись актами необъявленной войны. Ниагарская операция была особенно провокационной и рискованной. Ее предполагалось начать с очень неудачной базы, которой являлся хлипкий английский форт в Освего на озере Онтарио. И Ниагара, и Освего по молчаливому соглашению с могущественной конфедерацией ирокезов должны были оставаться мирными, нейтральными постами под защитой ирокезов – примитивный аналог ситуации с соперничающими Ост-Индскими компаниями, торговавшими на территории империи Моголов. Ирокезы были недостаточно сильны, чтобы обеспечить эту защиту перед лицом хорошо организованных армий, но, несмотря на их давние связи с англичанами из долины Гудзона в качестве посредников в торговле мехом, их реакция на военные операции англичан против французов, скорее всего, была бы враждебной и потому опасной. Ширли планировал даже более дерзкий удар – нападение на форт Фронтенак, находившийся на территории, куда англичане еще никогда не проникали и не пытались это сделать, чтобы отрезать французам коммуникации по реке Святого Лаврентия. Его предложение было стратегически разумным, но политически абсолютно неприемлемым. Склонность Ширли бежать впереди паровоза стала важным фактором в его последующем отзыве и замене его в качестве главнокомандующего на более осторожного, но столь же способного и столь же неудачливого Лоудуна.

Почти все планы англичан провалились. Боскавену не повезло. Из-за плохой погоды он упустил главную французскую флотилию и перехватил только два отставших корабля. Этого хватило, чтобы разозлить врага, но не хватило серьезно его ослабить. Этот провал и благополучное прибытие в Канаду крупных французских подкреплений сыграли решающую роль в сухопутных кампаниях. Армия Бреддока попала в засаду, устроенную вблизи форта Дюкен объединенными силами французов и индейцев, и разбежалась, а сам он был убит. Французы удержали Ниагару и КроунПойнт, а затем взяли противостоящие им английские посты Освего и форт Уильма Генри на озере Джордж. Лишь одна английская операция оказалась успешной, та, которая была направлена против фортов Босежур и Гасперо. Нападавшим помог хорошо информированный шпион Томас Пичон, поступивший на службу к британцам отчасти от недовольства медленным продвижением по службе, отчасти, видимо, по убеждению. Он был рационалистом и антиклерикальным вольнодумцем, считая свое правительство виновным в утрате доверия и стремлении подорвать Утрехтский договор, подталкивая индейцев к грабительским рейдам и настойчивым вторжениям в Новую Шотландию. Он являлся интересным ранним примером того феномена, позже распространившимся, – предателем по идеологическим мотивам. Отряд из 2000 ополченцев из Новой Англии и 250 солдат регулярной армии, действуя согласно подробным инструкциям Пичона, в 1755 году взяли Босежур. Это была серьезная брешь во французской цепочке, из-за которой Луисбург лишился снабжения по суше и стал доступен только с моря, а жители Акадии остались без канадской поддержки. Под влиянием священников жители Акадии сохраняли свою преданность французам более 40 лет. Власти Новой Шотландии не столько устраивали репрессии, сколько уговаривали их, но безрезультатно. Некоторые из них служили в обороне Босежура, и после его взятия власти для своей безопасности приняли решение выслать их. Им предложили дать клятву верности, и те, кто отказался – а отказались почти все, – должны были уйти в леса или подлежали отправке в другие колонии. Впоследствии их земли заняли англоговорящие иммигранты. Печальная судьба этих упрямых простых людей, способных быть счастливыми только в Акадии, вызвала сильное возмущение французов против Англии. Методично подготовленный французский ответ последовал в 1756 году. В ультиматуме, который был отвергнут, значилось требование возвращения французских кораблей, захваченных британскими крейсерами в Америке или где бы то ни было еще. Грозные эскадры были отправлены в Канаду, в Сан-Доминго и на Мартинику. В районе портов Ла-Манша сконцентрировалась большая армия для вторжения в Англию, если позволят обстоятельства. В первом официальном сражении войны тулонская флотилия под командованием Галиссонье, губернатора Новой Франции, захватила Менорку – потеря, которую Бинг, командовавший британскими военно-морскими силами в Средиземном море, не смог ни предотвратить, ни отыграть. В очередной раз серия колониальных перестрелок переросла в англофранцузскую войну по всему миру.

Преимущества в основном оказались на стороне Франции. В 1756–1757 годах англичане боялись вторжения в метрополию (хотя, по общему признанию, после разгрома восстания внутри страны в 1745-м угрозы не было); их позиции в Средиземном море серьезно ослабели; в Карибском бассейне имелись основания опасаться потери ценных, но уязвимых островов; в Северной Америке их оттеснили назад, к востоку от Аллеганов, и отрезали от Великих озер. Объяснение, обычно предлагавшееся и тогда, и позднее, указывало, что нерешительность руководства отражала скорее презрение Питта к своим коллегам, чем взвешенным суждением. Правда, кабинет Ньюкасла больше подходил для манипуляций, чем для принятия решений, но с имевшимися ресурсами непонятно, чего могли бы добиться более решительные министры. Дать полномочия Ширли в 1755 году означало бы публично признать течение войны, чего на тот момент мало кто хотел и в Англии, и во Франции. Что касается командующих на поле боя, то Ширли не хватало такта и осторожности, но не способностей. Бинг не был ни трусом, ни неумехой, он потерпел неудачу, потому что его флотилия уступала французской в огневой мощи, его корабли от долгого пребывания в море обросли ракушками и водорослями, его важнейший сигнал не нашел понимания, и он совершенно обоснованно опасался выходить из Гибралтара без прикрытия. Он попал под трибунал и был расстрелян, потому что толпа, не привыкшая к поражениям на море, жаждала искупительной жертвы, а министры побоялись его защищать. Не был некомпетентным генералом и Бреддок, и служивший под его началом Вашингтон, не склонный льстить английским генералам, относился к нему с уважением. Его армия оказалась слишком мала для такого большого количества задач, а его люди не имели подготовки к войне с индейцами. Да и откуда бы ей взяться? Научиться вести бой в лесу можно только на практике. Местные провинциальные войска справлялись с этим не лучше европейских регулярных. Со временем этот недостаток исправили за счет набора рекрутов из жителей приграничья в отряды рейнджеров, прикрепленных к регулярной армии для выполнения обязанностей разведки, для чего французы уже давно нанимали индейцев. В целом с 1754 по 1757 год список французских успехов и английских поражений отражал не столько разницу в качестве командования, сколько реальный диспаритет военной силы. Франция в 1755 году имела под ружьем армию из 200 000 человек. На Британских островах им противостояли войска численностью 30 000. Отправить помимо 1000 человек во главе с Бреддоком еще и других в качестве подкрепления для местных рекрутов Ширли означало серьезно пожертвовать обороной метрополии. Численное превосходство английского населения в Северной Америке являлось огромным потенциальным преимуществом, но оно не имело серьезного военного значения в силу больших трудностей его мобилизации. Большая часть колониальных ассамблей не желали отправлять свои войска для участя в операциях за пределами собственных территорий и интересов. Когда возникала проблема, все требовали регулярных войск, но даже тогда некоторые не хотели нести расходы на содержание казарм и квартир для них. Французы не допускали подобных местных глупостей, да им это и не требовалось. Их канадская милиция была единой и сравнительно хорошо обученной. Обычно при необходимости они могли послать в Канаду подкрепления из регулярных войск при условии, что их можно будет туда доставить. Превосходство англичан на море на протяжении всего XVIII века являлось символом английской веры. На самом деле в 1755 году у Франции имелось в эксплуатации около 60 линейных кораблей, и Мачо надеялся быстро довести их число до 80. Количество английских кораблей такого же класса оценивалось по-разному. Наиболее достоверные оценки дают цифры от 75 до 80. В целом считается, что в то время французские военные корабли спроектированы лучше, чем английские, и потому были быстроходнее. Кроме того, англичанам, которые вели более обширную коммерческую деятельность, всегда приходилось использовать больше кораблей для ее защиты, чем французам, и потому при угрозе вторжения им нужно было держать много кораблей в Ла-Манше. Таким образом, английское превосходство, хотя и реальное, было далеко не всеобъемлющим. Имелись основания считать, что военноморская и наземная дуэль между Англией и Францией могла оказаться такой же неокончательной, как и предыдущая. В Северной Америке она даже могла закончиться значительной победой Франции. В таком состоянии находились дела, когда события в Европе заставили комбатантов обратить внимание на них.

Вторжение Фридриха II в Саксонию в 1756 году, как и его вторжение в Силезию в 1740-м (такое же неожиданное), предвещало общеевропейскую войну, отличную от англофранцузской заморской войны, но связанную с ней за счет сети европейских альянсов. С 1748 года нити этой сети существенно изменились. Французское правительство, которое все больше тревожил рост военной мощи Пруссии, отбросило свою традиционную неприязнь и вступило в соглашения с Австрией и Россией, чтобы противостоять – а на самом деле повернуть вспять – прусской агрессии. Правительство Англии в интересах «баланса» сил в Европе и следуя общему принципу, что враг Франции – друг Англии, достигло соответствующего понимания с Пруссией. Эта знаменитая смена альянсов в долговременной перспективе сработала на пользу Англии. Она освободила Англию от ответственности за защиту Австрийских Нидерландов и в конце концов вынудила Францию вести опасную войну на два фронта. Правда, многие люди в Англии, включая короля, не доверяли Фридриху II и сожалели о вторжении в Саксонию, но игнорировать Ганновер было невозможно. Если бы французы взяли верх и завладели Ганновером, Англии, чтобы освободить его, пришлось бы платить большой выкуп в мирное время, вероятно, в форме территориальных уступок по ту сторону океана. В результате поначалу британские действия в Германии ограничились неудачной попыткой защитить Ганновер от французского вторжения, но даже эти издержки вызвали недовольство в парламенте. Однако в 1757 году, предчувствуя поражение, с этой щепетильностью покончили, и Фридрих стал кем-то вроде английского героя. Методистский проповедник Уайтфилд с кафедры лондонского храма, не сознавая собственного цинизма, объявил Россбах победой дела протестантизма. Питт, долгое время выступавший против европейской авантюры с ее затратами, став фактическим главой правительства, высказался за массированный отвлекающий удар Германии против Франции и высоко оценил заслуги неподражаемого condottiere[47]. Люди будут заняты делом, а деньги потрачены с большей пользой, заявил он, если поддержать Фридриха и не тратить силы на внезапные налеты на побережье Франции. С 1758 по 1761 год маленькая, но не незначительная британская армия воевала в Германии. Но гораздо важнее, что огромные суммы, намного превышавшие те, что требовались просто для защиты Ганновера, были выделены в качестве субсидий Ганноверу, Гессен-Касселю и Пруссии. Франция аналогично, но не столь щедро субсидировала австрийцев. Англия с ее более масштабной коммерческой экономикой, более развитой финансовой организацией и более гибкой налоговой системой была лучше подготовлена к войне субсидий. Питт убедил парламент в течение четырех лет платить Фридриху ежегодно сумму равную всем доходам Пруссии, лишь бы он продолжал драться.

[45] Подрядчики (исп.).

[46] Имеется в виду южная часть Тихого океана.

[47] Наемный воин (фр.).