А ещё она понимала, что он, скорее всего, воспримет её предложение не так, как нужно. Пожалуй, это пойдёт на пользу ей, стремившейся вызнать что-то важное, – Лале решит, что на самом-то деле он не так уж ей и противен; и для неё настоящей это будет как кость в горле.
Попытка облегчить его ожог – не забота. Не нежность. Не вина. Даже не желание понянчить свою отцветшую влюблённость. Просто людей нельзя обжигать со зла – вот и всё. По крайней мере тех, кто не обжигает тебя в ответ.
Как бы Лале ни был ей сейчас неприятен, насилие по отношению к нему – даже случайное – казалось событием из ряда вон.
– Зачем? – повторил Лале. – Я причинил вам вреда гораздо больше, чем один ожог. Даже сейчас вас помучила моя клятва.
Справедливо. В глубине души Ольжана тоже задавала себе этот вопрос. Правда, с собой она боролась совсем недолго.
Может, она и надеялась в будущем причинить Лале боль, вынюхав о его слабостях, – но сейчас у неё было только настоящее. И Ольжана посчитала неприемлемым так себя вести.
– К счастью, – сказала она, обливая ткань водой, – я не вы.
Лале сел на скамью напротив. Протянул ей руку – на коже уже вздулся продолговатый пузырь; Ольжана, собиравшаяся просто промыть ожог холодной водой, засомневалась.
– Сильно задело. – Она повертела руку Лале. – Может, проколоть? Нигде иголки не завалялось?
Взгляд Лале стал каким-то недобрым.
– Что? – Ольжана сжала губы. – Ой, раз не хотите – не буду, я же не заставляю.
Она осторожно полила ожог водой, а потом, положив между лоскутками кусочек прохладной тени, – маленькое, совершенно теремное колдовство, – не в натяг обернула предплечье тканью.
– Пусть будет так, – предложила она.
– Пусть, – повторил Лале. – Почему вы сказали про иглу?
Ольжана посмотрела на него, как на дурака.
– А чем люди волдыри прокалывают? – спросила она в ответ. – Ногтем, что ли? Или зубом?
От пристального взгляда Лале опять сделалось беспокойно.
Ольжана ничего не понимала.
– Да что вы…
– Забудьте, – перебил Лале быстро. – Это неважно. Я не о том подумал.
Он покрутил рукой.
– Спасибо, но не стоило.
Ольжана пожала плечами.
– Я ничего полезного и не сделала.
– Вы попытались, – возразил Лале. – И я тронут. Не ожидал.
Ольжана отвернулась и стала изучать то, что её окружало. В провалившейся крыше виднелось небо. Сама церковь оказалась совершенно пуста, если не считать нескольких скамей: дверь держалась на честном слове, а от алтаря не осталось ничего, кроме углубления алькова. Ставни не были заколочены – задувал ветерок.
Нужно сдвинуть скамьи, подумала Ольжана. Так получится ложе даже шире, чем в кибитке.
– Я за вещами. – Она встала. Понимая, что скоро стемнеет окончательно, предусмотрительно наворожила несколько огней из закатного света – подбросила их на ладони, пустила по воздуху.
Продолжать разговор совершенно не хотелось. Тем более, пришло время готовиться ко сну.
Один из огней потянулся к углу – и что-то там завозилось, запищало; должно быть, мыши. Второй проплыл прямо перед Ольжаниным лицом.