Это была Лидия, наивно спрятавшаяся на своей верхотуре в надежде на то, что Ланцелот так и не знает туда дорогу.
— Я один, — ответил я. — Мне велено тебя искать.
— Ну вот я и нашлась, — откликнулась она, по-прежнему не показываясь. — Зайди ко мне, пожалуйста.
Я нехотя встал и взобрался к ней, а она встречала меня на пороге уставшая, без обуви, в связанных мной огромных шерстяных носках глубокого фиолетового цвета.
— Они что, ищут пса? — спросила она. — Они его не найдут.
Я взглянул на нее с интересом.
— Это что, вправду твоя работа?
Лидия закрыла за мной дверь и отправилась вглубь комнаты, привычно огибая свои покосившиеся книжные стопки, которые делали пространство похожим на лесную чащу. Она погасила лампу, и осталась только свечка в залитой рыжеватым воском зеленой чашке. Чашка стояла прямо на полу, возле окна, а свечка была закреплена в ней неровно, и воск с легким стуком капал прямо на деревянный пол, мгновенно застывая. Жизнь в моем доме почему-то сделала Лидию такой невнимательной, но в тот вечер я не стал ворчать из-за этих пятен на полу. Я, как и Лидия, чувствовал себя ужасно уставшим.
Она уселась на пол перед свечкой и уставилась на нее с таким видом, как будто перед ней был целый костер. У нее блестели глаза, и во всем ее облике и вправду было что-то колдовское, жутковатое, косоглазое, ускользающее.
— Садись рядом, — предложила она, и я почему-то послушался. — Конечно, не моя это работа. Но они его не найдут.
Я посмотрел на свечу, перед которой так легкомысленно уселся, почти с опаской.
— Почему это? — спрашиваю.
— Да потому, что каждый будет его искать у себя, — говорит. — Понимаешь? Ты об этом не подумал?
Я об этом не подумал. Я представил себе, как Ланцелот стоит один посреди бескрайней ночной степи по колено в снегу, который переливается зловещим зеленым блеском в лунном свете, как от мороза гудит под его ногами земля, как он почти с ненавистью вглядывается в ровный горизонт и кричит в полный голос — зовет пса, понимая, что его нигде нет на многие километры вокруг. Как Анни бредет сквозь лес, спотыкается о заснеженные поваленные стволы и чертыхается на каждом шагу, и качающиеся тени деревьев сбивают ее с толку, кажутся ей безмолвными лесными чудищами, среди которых ей никогда не узнать нашего милого пса, решившего в эту ночь зачем-то изменить своей природе. Как Профессор, поддавшись на миг общему наваждению, отдергивает пыльную штору на четвертом этаже и видит пустую уходящую вниз улицу, такую крутую, что почти что видно, как она огибает земной шар и возвращается обратно, к его порогу, — над улицей неспешно кружится нестрашный, прирученный, сладковатый снег. Они никогда его не найдут.
— Что же делать? — тихо спрашиваю я, как будто это именно Лидия сочинила для нас эту невыполнимую снежную головоломку.
Лидия смеется и проводит ладонью над свечным огоньком, а тот уворачивается, как живой.
— Ждать, когда он сам вернется, — отвечает она. — Наверное, так. К кому он сам вернется. Если нам повезет. Я бы на его месте тоже не выдержала и сбежала. Он же нас всех любит.
Лидия подобрала под себя ноги и обхватила руками колени. На ее запястья были напиханы тяжелые браслеты с какими-то красными камнями, а в остальном она выглядела совершенно как какая-нибудь двоечница, сбежавшая с английского. Я оглядел ее темную неуютную комнату, в которой она пряталась от нас и наблюдала за переменчивостью морской погоды, как какая-нибудь средневековая принцесса в промозглой каменной крепости, на бирюзовых стенах которой покрываются таинственным южным снегом неумело нарисованные облепиховые ветви, и такое эхо, как будто, кроме Лидии, во всех этих хитросплетениях архитектуры больше никого нет. Я уже почти пожалел, что пришел.
Вдруг она повернулась и посмотрела прямо на меня.
— Что ты думаешь обо всем этом?
— О поисках пса? — с надеждой переспросил я.
— Да нет же, — раздраженно проговорила она. — О том, что они говорят тебе… про меня.
Я долго-долго смотрю на нее и с ужасом припоминаю, что они и в самом деле все время что-то насчет нее пытались мне втолковать, какую-то никчемную выдумку, вокруг которой они все так благоговейно выплясывали, как какие-нибудь индейские шаманы. Что она плачет в курилке. Она что, об этом меня сейчас спрашивает?
— Я думаю, — произношу наконец я, — что все пройдет.
В эту самую минуту Лидия наклоняется и резко задувает свечу, а потом громко хохочет в полной темноте. Пахнет дымом и воском, я чувствую, как тает на щеке ласковое прикосновение теплого воздуха, навсегда запоминается кожей, как пощечина, полученная по заслугам. Лидия смеется так беззаботно, что я ощущаю себя обманутым. Становятся видны черные еловые верхушки за окном, пронизывающая темнота глубокой лесной зимы, которая околдовывает тебя, от которой почти невозможно проснуться. Вьюга прошла, и я подмечаю одну звезду за другой, как будто подправляю гвоздями и молотком небо над своим лесом, крышу над своим домом. Если бы не было слышно, как внизу хлопают двери и визгливо, нехорошо, по-скандальному скрипят половицы, то здесь, в комнате Лидии, я обрел бы вновь свою тишину.
— Прости, — говорит Лидия. — Глупо, что я задула свечку. Я слышу, как она поднимается и, мягко шаркая носками, идет к лампе, чтобы щелкнуть выключателем. Но через минуту она возвращается, заливисто треща спичечным коробком в кулаке, как каким-нибудь невиданным музыкальным инструментом, резко чиркает спичкой и снова почему-то зажигает свечу. Ладонь, которой она прикрывает спичку от сквозняка, кажется красной и морщинистой, как у индейской женщины с книжной картинки.
— Почему ты не зажжешь лампу?
— Почему он решил, что это я? — спросила она, не услышав мой вопрос. — Что я сыплю песок ему в постель и пса куда-то подевала. Меня это совсем замучило. Почему он так решил?
Я не знаю, что ей ответить. Она продолжает:
— Я знаю, почему. Потому что он видит, что мне все здесь осточертело, а про себя того же самого сказать не может. Он гордый до умопомешательства, вот он какой.