Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы объяснить это непреодолимое вовлечение, которое заставляет нас совершать в некоторых сновидениях ужасные злодеяния, пагубный и преступный характер которых мы осознаём, но, тем не менее, это чувство [=осознание] нас не останавливает. Альфред Мори выдвинул весьма тонкую теорию, согласно которой «сновидец, который ещё и рассуждает, сравнивает, умозаключает, обобщает, но остаётся неспособным к обдумыванию [reflexion]; таким образом, что его совесть [conscience morale] уподобляется тому, что называют тем же именем у животных»[135]. Для меня, кто считает, что ум может сохранять все свои способности во время сна, я объясняю себе этот феномен совершенно другими соображениями.

Во-первых, я полагаю, что в большинстве сновидений этого сорта и, в особенности, в сверхчувственных сновидениях, именно крайняя экзальтация физической или душевной чувствительности, и только она и вызывает одно из тех кратковременных подавлений свободной воли, которая заставляют оправдать присяжными человека, чья виновность очевидна.

Во-вторых, возвращаясь к тому принципу, подтверждение которого так часто предоставляли мои практические наблюдения, а именно, что достаточно сильно подумать о чём-то, чтобы сновидение тотчас же это воплотило, я скажу, что один только страх (или же одна идея) перед каким-то преступным действием немедленно приводит к тому, что сновидец видит себя в точности исполняющим то, чего он боялся. Человек может не позволить себе совершить плохой поступок, но не может помешать возникновению у себя такой мысли. Итак, иметь в сновидении мысль о чём-то — это неизбежно её исполнить.

Мы, таким образом, лишены нашей свободной воли в том смысле, что события происходят без какого бы то ни было участия нашей воли (и даже вопреки нашей воле), и происходит это за столь короткое время, что нет возможности ни на малейшее обдумывание; но из того что обдумывание опережается стремительностью событий, совсем не следует, что способность думать подавлена, и кто хорошенько понаблюдает тот точно узнает в том явлении, которое подчиняет нас иногда порочным видениям, явление, которое нам позволяет, при других обстоятельствах, видеть во сне исполнение наших желаний.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Оглянемся назад, а затем закроем эту книгу, которую можно было бы и дальше продолжать, но которая и так кажется мне слишком длинной.

Напомним в нескольких словах то, что мы пытались установить, как в отношении психологии сновидения вообще, так и в отношении практических способов вызывания в состоянии сновидения одних мыслеобразов или избавления от других, управления умом в его стихийных или намеренных движениях, и, наконец, управления своими сновидениями по своей воле.

Мы уже сказали, что мы не верим в сон мышления, что мы не считаем ни одну функцию упраздняемой сном, что хотя спящему человеку и тяжело иногда удерживать внимание, что хотя его воля ослаблена и рассуждения ошибочны, но зато воображение, память, чувствительность обретают огромную силу; таким образом что если состояние сновидения и не позволяет сохранять точное равновесие рассудка, необходимое для разумной деятельности ума, можно, по крайней мере, открыть в идеальном мире неизвестные горизонты реальной жизни.

Было указано на три существенных условия, необходимые для того, чтобы стать хозяином иллюзий своего сна.

1) Обладать во сне осознанием своего состояния — навык, который приобретается достаточно быстро одним лишь фактом ведения дневника сновидений;

2) Связать определённые воспоминания с определёнными сенсорными раздражителями, и привести затем эти раздражители в действие во время сна, что вызовет в наших сновидениях те воспоминания-образы, которые были связаны с этими раздражителем;

3) Эти образы, внедряющиеся в картины наших сновидений, задействуют волю (которой никогда не будет недоставать, когда хорошо будут знать, что сновидят), чтобы направлять ими согласно принципу: думать о чём-то — это его сновидеть.

Какой-нибудь запах, вкус, прикосновение, музыкальный мотив вызывает воспоминание зрительного образа какого-нибудь человека или места. Я чувствую, что сновижу, я направляю движение своих идей в русло, которое я сам им задаю. И я сновижу, таким образом, как я желаю, и что я желаю.

Поведение сновидений и изготовление пороха — вещи, которые, кажется, не имеют ничего общего в своей природе, чтобы проводить параллель. Я никоим образом не претендую на то, чтобы присваивать заслуги их изобретения. Я лишь скажу, что эти три вышеуказанных психофизиологических элемента, подобны селитре, сере и углю — этим трём элементам другого вида. Пораздельно — в них нет ничего удивительного; объединённые — они производят поразительный эффект.

Чисто теоретическое утверждение о качествах пороха определённо было когда-то принято с огромным недоверием, и я не могу требовать заранее большего доверия в результат тех способов, которые я предложил для управления иллюзиями сна. Соблаговолите, однако, следовать моим точным указаниям; проявите настойчивость, и тогда я с радостью заранее приму ваше суждение.

Здесь, я предвижу одно возражение или размышление некоторых позитивистски настроенных умов. Предположим, — подумают они, — что опыт действительно подтверждает всё то, что только что было высказано, что каждый будет в силе управлять своими сновидениями и подчинять в ночное время своё воображение своей воле, к каким же тогда последствиям приведёт это открытие, и какова будет от этого польза?

Позвольте мне ответить на это так: каждый находит полезным то, что его интересует; даже одной возможности сновидеть то, что хотим, будет достаточно, чтобы найти в этом своё удовольствие. Но я не думаю, я никогда не думал сводить к простому развлечению метод, который может послужить развитию науки, как и творческому вдохновению. Итак, повторю здесь то, на чём я неоднократно уже настаивал, обращаясь к врачам и психологам, а именно, на пользу, которую они могут извлечь из этого метода.

И наконец, последнее слово, прежде чем отложить перо, чтобы выступить против того вечного сравнения сна и смерти, которым и древние и современные авторы так навязчиво злоупотребляют. Как бы это ни рассматривали, с материальной точки зрения, или же с материалистической точки зрения; как бы видимость трупа, которого хотят найти под видом спящего человека, или же пример возможного уничтожения «я», которое думают найти во временном отсутствии мышления, — такое сравнение равно ошибочно со всех точек зрения.

Впрочем, не является ли странным, сравнивать одно состояние, которого совсем не знают с другим состоянием, которого не знают так же?

Я отдаю предпочтение одной старой аксиоме, которая говорит нам: жизнь — это сон. Для тех, для кого она является сном мучительным, она, по крайней мере, оставляет радостную мысль о пробуждении в смерти.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Сновидение после приёма гашиша

Я высказал мнение, разделяемое, между прочим, весьма большим числом физиологов, что сновидения в состояниях сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма], видения экстатичных и галлюцинирующих, равно как и сновидения, вызванные всеми видами ядов и наркотиков, являются ничем иным, как более или менее болезненными видоизменениями естественного сновидения. Но в основной части книги, посвящённой исследованию исключительно естественных сновидений, я воздерживался от включения каких-либо наблюдений, чуждых психологическим проявлениям естественного сна.

В приложении, как в дополнительном документе, нижеследующее описание не останется, однако, без интереса. В нём можно будет найти, я думаю, элементы для сравнения, результатом которого будет доказательство того, что перевозбуждение мозга, которое умножает и ускоряет движение идей, совсем не видоизменяет этим самым свойственные им привычные законы ассоциации.

Живость нападающих на нас иллюзий, когда мы находимся под влиянием наркотиков, таких как опиум или гашиш, известна, конечно же, почти всем. Однако, есть и одна менее известная особенность, которая заключается в том, что когда такие вещества употребляют в первый раз, то редко случается испытывать прелестные исступления, которые испытывают те, кто имеют привычку их употребления. Это, примерно, так же как и с первой сигарой — физическая тошнота берёт верх.

Опиум, который мне часто предписывали в больших дозах во время затяжной болезни, случившейся со мною, как я выяснил, приводит к постепенному изменению тягостных и мучительных сновидений на другие — полные идеализма и опьянения.

Что касается гашиша, с которым я имел любопытство экспериментировать в полностью здоровом состоянии, то вот первое сновидение, которое он мне доставил:

«Мне казалось, что в моём мозге кое-что запустилось, как пружина испорченных часов, и что вся цепочка моих воспоминаний раскручивалась сама собой с бессвязностью и неслыханной быстротой. На какой-то грунтовой с неровностями дороге, освещённой бледным светом, я видел, как проходили нескончаемые вереницы каких-то людей, одетых в чёрные или глянцевые униформы, истерично танцующих, страшных нищих, увенчанных цветами женщин, восседающих на гробах и разъезжающих на катафалках; далее, экипажи, останавливающиеся передо мною с распахивающимися дверцами, как бы приглашая меня ими воспользоваться. Таинственное влечение влекло меня к ним, но, как раз перед тем как войти, я в ужасе отскочил; не знаю, какой инстинкт сказал мне, что они отвезут меня к чему-то ужасному. Тогда я решил идти пешком, наталкиваясь на всех прохожих и быстро двигаясь к цели, к которой я чувствовал необходимость добраться как можно скорее, однако, без возможности осознать, что же происходит, ни попытаться спросить об этом кого-нибудь из многочисленных людей, толкающих меня, убеждённый, что в каждом из них я должен видеть врага. Наконец я прибыл к этой неизвестной цели, и я оказался с одной молодой дамой в апартаментах другой, возвращения которой с минуты на минуту я боялся. Оттуда я переместился, не знаю как, в великолепный и ярко освещённый салон. Я был в одежде для бала, видимо, я пришёл на большой праздник; я осмотрел свою одежду и заметил, что она запачкана какой-то странной пеной. Я поднял глаза, передо мною был образ одной любимой женщины, но постаревшей лет на двадцать и закутанной в монашеские одеяния. Тогда когда салон наполнился модно одетым обществом, я заметил, что освещение начинает тускнеть; но в то же время я заметил, что мне достаточно взглянуть на свечи одну за другой, чтобы они тот час же вновь зажглись. Вскоре пламя появлялось на всём, на что падал мой взгляд. Платья самых очаровательных дам воспламенялись от моего взгляда, как трут от солнечных лучей, сфокусированных на него линзой. Осыпался пепел и это были ужасные скелеты, или мертвецки синие мумии, или уроды, изъеденные язвами, которые оставались на месте восхитительных тел. Только одна голова оставалась очаровательной и бросала на меня мучительно гневные взгляды. То, что не возгоралось, принимало перед моим взором самые фантастичные и бессмысленные формы; диван удлинился и стал неизмеримо длинной лестницей. Я захотел убежать; эта лестница превратилась в разверзшийся колодец. Однако я ускользнул из этого проклятого места; я вскочил в один из тех экипажей с распахнутыми дверцами, которые я уже видел, и чьего таинственного местоназначения на этот раз я не боялся — так сильно я хотел убежать отсюда. Я уселся; экипаж тронулся. О, ужас! Он залит кровью. Я хочу сойти, но уже слишком поздно; мы мчимся с невероятной скоростью. Куда я еду? — я не знал; лишь замечал по дороге тысячи совершенно неопределённых вещей, которые внушали мне глубокий ужас. Мне показалось, что я слышу, как издалека доноситься голос одного моего друга, которого я вовлёк, в чём я не сомневался, в неизбежную погибель, и который, умирая, осыпал меня проклятиями. Мне захотелось умереть, чтобы выйти из этой бездны мучительных мыслей; но какой-то голос кричал мне, что это отчаянное желание не будет удовлетворено. На короткие промежутки времени я смутно приходил в себя. Я понимал, что у меня повредился мозг, но не знал было это временно или навсегда. Ужасные мысли нападали на меня: быть может, я сошёл с ума, а забота о продолжении моей жизни — эта медвежья услуга моей семьи — только продлит мои мучения, вызванные этой пекельной фантасмагорией.

И я никак не мог понять что же со мною происходит, поскольку я был, так сказать, изолированным от реального мира.

И один момент я, кажется, вспомнил, что я уже был в подобном состоянии, и что тогда мне удалось избавиться от него. Я приложил огромное усилие, чтобы припомнить эту идею, чтобы прояснить ситуацию, чтобы опомниться; но такое усилие вызвало ужасную боль в мозге, и произошло нечто странное — мне показалось, что я увидел идею, которую хотел вспомнить, под видом какой-то пиявки, которая тщетно пыталась присосаться к внутренним стенкам моего черепа, тогда как какая-то непреодолимая сила всё время её отрывала и заставляла кружиться вместе с другими в каком-то общем вихре.

Далее несколько пробелов в памяти. Затем последовали унизительные образы и сцены. Так, я видел себя в униформе с орденами, стоящим посреди грязной площади, заполненной дворниками и пьяницами, которые осыпали меня насмешками и грязью. Или же, мне казалось, что я украл какую-то безделушку, находясь под властью необъяснимого наваждения; и меня вели в тюрьму, и всем людям, в глазах которых я должен был держаться достойно, казалось, была назначена встреча, чтобы проводить меня. Однако мне удалось вырваться. С огромной скоростью я выбежал на широченную дорогу. Я добрался до шлагбаума одного города, в котором я надеялся найти надёжное убежище. Там я имел дело с какими-то странными таможенниками. Они бросали свои огненные взгляды в глубину моей головы, так как они должны были осмотреть мои мысли, а не мой багаж. Какое-то внутреннее откровение дало мне понять, что я был перенесён в некий мир, где ноуменальное заменяет феноменальное [духовное — материальное], где контрабанда — умственная, где поставляют идеи, как мы поставляем продовольствие. Я опасался, что таможенники могут найти во мне что-то неправильное; и мне сразу же показалось, что я вспомнил, что не знаю, какое преступление я совершил. Тем не менее, я вошёл в этот город; только вот меня обязали оставить моё тело за шлагбаумом. Я видел, как его аккуратно положили в ящик, на котором было написано моё имя; и мне казалось что я бродил по городу как тень, слыша голоса таких же невидимых как и я людей, и воспринимал тысячи странных впечатлений из реального мира. То это были какие-то умственные предметы, которые, однако, были закрыты в золотых или свинцовых ящиках; то это были сущностно материальные объекты, которые двигались сами собой и беседовали со мною. И мне казалось, что я понимал всё это.

[135] Мори. Сон и сновидения. — прим. автора.