Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Продолжение этого сновидение здесь не представляет интереса; но этот отрывок заслуживает того, чтобы его проанализировать. Разве не очевидно, что вкус ириса внезапно вызвал в моём уме идеи, которые я сделал с ним сопряжёнными, и образ статуи Пигмалиона, такой какой мы её представили себе и зарисовали, мгновенно родился и ожил пред очами моего ума? Г олова этой статуи, как мы её нарисовали, имела некоторое сходство с мадмуазель X… Отсюда эта ассоциация идей, которая подвигла меня увидеть во сне эту самую мадмуазель X…, и которая совершенно естественно привела меня в фойе Французского Театра. Но возможно ли видеть во сне Французский Театр без того, чтобы не возникла мысль об Августине Броан? Поэтому я подумал об этой выдающейся артистке; и тотчас же я её увидел, и она стала видимым переводом моих собственных идей. Итак, эти идеи, по какому пути они пошли? Идея Пигмалиона, уже возникшая, повлекла за собой воспоминания того знаменитого романа Фенелона, который предоставлял мне материал более чем одной латинской темы в моём детстве. Затем в моей памяти всплыли Астарбе, Телемах, Адраст и благодаря вторичным идеям, механизм которых я изложил выше, я сделал из них персонажей трагедии, роли которой я сразу же распределил между актёрами театра, в который я был перенесён. О статуи Пигмалиона вопросов больше нет, так как эпизод романа-поэмы, в который я себя перенёс, совсем не упомянут; но речь идёт об этой Астарбе, хозяйке Пигмалиона, исключительно красивой. Итак, мадмуазель X… стала Астарбе, полностью оставаясь тождественной с мыслеобразом, вызванным кусочком ириса, который в одночасье является и источником и основанием сновидения, который, так сказать, оторвался от холста, на котором мы его нарисовали, и который наконец появился весь украшен дарами, которыми она обязана римскому поэту:

Нет сомнений, что солнечный луч был там как след своего небесного источника; и что до того осложнения, что мой товарищ из художественной мастерской оказался автором пьесы, в которой должна была фигурировать эта ослепительная актриса — это дополнительное обстоятельство, которое легко объясняется ассоциацией идей.

Тот, кто соизволил следовать с некоторым вниманием за только что проделанным анализом, сможет увидеть в этом сновидении ещё и явление ретроспекции, объяснённое выше. Идея статуи Пигмалиона необходимо возникла первой. Её отождествление с мадмуазель X… произошло только во втором порядке; и если мне затем приснилась Августина Броан, то только потому, что идея о мадмуазель X… привела меня уже в фойе Французской Комедии. Однако, я представил себе эти идеи в их логическом порядке, т. е. в обратной последовательности к той, в которой я их на самом деле воспринял.

Из того что было сказано, и из того, что каждый волен провести сам подходящий эксперимент, можно заключить, я думаю, что искусственно связывая определённые идеи с определёнными ощущениями можно воспользоваться этим искусственным сопряжением, чтобы ввести в сновидения элементы, которые будут подготовлены нами самими. Только не надо упускать из виду то, что есть два существенных условия, необходимые для того, чтобы эти средства воспоминания были эффективными: первое — выбирать новое для себя ощущение; второе — никогда не вызывать его вне желаемых обстоятельств, что может нейтрализовать его силу.

Наконец, из этих наблюдений можно извлечь одно замечание, которое, хотя уже и было приведено, тем не менее, будет не бесполезно напомнить. В последнем приведённом сновидении, в ему предшествующем и во многих других ум оказывается вдруг приведённым к какой-то идее через посредство какого-то ощущения и это при том, что это ощущение, кажется, не оказывает на неё прямого воздействия, поскольку о нём не остаётся никакого воспоминания. Поясняю: рана на моём большом пальце случайно была задета во время моего сна. Это привело к сновидению, в котором мне снилось, что я был погружён в занятие, связанное с этим страданием; но сама боль в моём сновидении не была представлена никаким прямым восприятием. Вкус пряного корня вызвал сказочный образ; но лишь проснувшись, моё нёбо прямо засвидетельствовало мне присутствие маленького кусочка ириса в моём рту. Какое-либо физическое ощущение, которое слишком слабо, чтобы заявить о себе прямо, может, однако, оказывать воздействие на ход наших идей и, таким образом, проявляться.

К каким последствиям, повторим мы, должен этот факт привести в практической физиологии, в медицине и, в особенности, в вопросах предчувствия!

О переходах, осуществляющихся в сновидении посредством абстракций, построенных умом.

Лот ещё одна тема, которая могла бы занять место в главе о воображении и памяти, если не заслужила бы, по причине своей относительной важности, быть исследованной отдельно.

С первого же параграфа этого труда я говорил об абстрагированиях, и влиянии этих операций ума на ход и ткань сновидений. Прежде чем погрузиться в аналитические подробности, которые предполагает этот вопрос, я считаю не бесполезным изложить кое-какие новые соображения, которые смогут прояснить те наблюдения, которые я успешно провёл.

Для начала, остановимся на смысле, который мы вкладываем в этот термин — абстрагирование.

Наделённый пятью различными орудиями для восприятия предметов, которые попадают в сферу действия его чувств, человек может естественно составлять из каждой вещи более-менее сложную идею, в зависимости от одной, или многих, или даже всех средств восприятия, участвующих в её образовании. Когда человек воспринимает звезду, то чувственное понятие, которое он получает о ней, очевидно, является простым понятием, так как здесь участвует одно только зрение. Когда он держит в своих руках апельсин, который он сжимает, подносит к своему носу, затем к губам, то он с этого момента получает об этом предмете идею намного сложнее, чем он мог бы получить, поскольку при этом были задействованы все его орудия восприятия. Означает ли это, что все свойства тела мы будем знать в совершенстве только тогда, когда это тело будет подвергнуто исследованию нашими пятью чувствами? Конечно же нет. Предметы, которые мы знаем в пяти отношениях, по числу наших чувств, должно быть, вероятно, воспринимаемо бесчисленным множеством способов, совокупность которых составило бы это абсолютное знание вещей, которое принадлежит одному только творцу. Так, на какой-нибудь планете могут существовать существа, наделённые сенсорными аппаратами настолько отличными от наших, что способ, каким одна и та же вещь будет восприниматься ими или нами, не будет иметь ничего общего. Но если мы совсем не можем представить себе понятия, которые происходят от работы органа чувств, совершенно отличными от всего того, чем мы обладаем, то нам легко по крайней мере рассматривать отдельно простые идеи, которые происходят для нас от частного действия каждого из наших чувств, в общей идее, которую мы извлекаем из каждого предмета. Если взять, например, тот апельсин, о котором я только что говорил, то я могу рассмотреть отдельно идею его формы или его цвета, идею его консистенции или его запаха, и, будучи так рассмотрены, эти идеи становятся тем самым абстракциями.

Зрение и осязание дадут место, впрочем, многим различным абстракциям в огромном числе случаев, так же как и определённые абстракции будут участвовать как-то в этих двух объединённых чувствах, свидетельствуя сферическую форму апельсина.

То, что имеет место на физическом плане в отношении чувственных представлений, создаётся на плане душевном, если не по тождественным процедурам, то по крайней мере аналогичным способом, в том что касается добрых или плохих качеств, которые мы сохраняем отдельно.

Наконец, абстракция сможет соотносить с какой-то деталью, которую ум отделит от всего комплекса, к которому она принадлежит, кольцо ключа, например, ручка двери, фонарь кареты, штемпель буквы и т. п.

Абстракции образуют самые обычные связи наших представлений, как в состоянии бодрствования, так и в состоянии сновидения; эта огромная разница существует всегда между их воздействием на представления бодрствующего человека или на представления спящего, что у первого осуществляется простая последовательность представлений — ум переходит от одной темы к другой, ничего не смешивая ни спутывая — тогда как под воздействием сна и благодаря непосредственному появлению образов, сопряжённых с каждой мыслью, часто осуществляется настоящее сплавление или смешение между двумя представлениями, которые сближает данная абстракция; откуда происходят эти бессвязные и эти чудовищные и такие разнообразные сновидения, несколько примеров которых мы сейчас рассмотрим и попытаемся проанализировать.

Абстракции качеств чувственного порядка.

Зрение — главное из наших чувств. Подавляющее большинство наших запоминаний вошли в нашу память через глаза; так что будет вполне естественно, что абстрагирование видимых объектов ум будет делать наиболее часто.

Не будем забывать о той способности, которую мы должны признать за воображением, а именно, способности видоизменять определённым образом отпечатки в памяти; тогда мы сможем понять следующие сновидения:

«Мне снилось, что меня хочет укусить маленькая бешеная собачка, которая затаилась передо мною в форме калачика. Я наступил ногой ей на голову, а затем я её катал под своими ногами; абстракция её формы заставила меня увидеть во сне настоящий калачик; это абстрактное представление калачика привело меня к тому, что я увидел, что катаемый мною предмет не что иное, как большая флейта, и тогда, вместо визга собаки, я услышал под своими ногами звуки музыки, что меня заставило увидеть тотчас же, что я присутствую на деревенском празднике, живая картина которого не замедлила появиться».

Ничего более бессвязного, на первый взгляд в этой серии образов; ничего более логического, как только поняты связи между этими представлениями.

Следующие переходы кажутся мне не менее лёгкими в объяснении:

«Мне снилось, что я выхожу из квартиры одного друга, который проживает очень высоко, и мрачная и витая лестница поистине напоминает колодец. Все сравнения основаны на абстракции одного общего качества. Сравнение, осуществляемое у меня в уме, этой лестницы с колодцем заставило меня сразу же увидеть во сне, что я спускаюсь в колодец. Достигнув дна и увидев прозрачную воду, я забыл о маршруте, которым я сюда попал. Над моей головой сияло небо. Мне снилась школа плавания».

Одно сновидение[119], которое я уже приводил в связи с другим кругом идей, найдёт совершенно естественно здесь своё место, так что я не буду его повторять; это о той молодой даме, которой снилось, как подают на стол в качестве жаркого одного жирного её знакомого, и которая не испытала ни удивления ни отвращения, когда ей предложили кусок. Для меня нет сомнений, что сначала ей должно было бы присниться, как ей подают индюка или какую-нибудь другую жирную птицу. Тогда, обозревая эту тучность, она сделала абстракцию этого качества, затем она соотнесла её с тем самым жирным человеком, образ которого тут же заместил образ птицы.

Чувство схожести проистекает из абстракции внешних форм. Одному моему другу приснилось, как он с любовью прижимает к своей груди одну девушку. Вскоре он с ужасом стряхнул сон, как только понял, что обнимает мальчика. Проснувшись, он начал рыться в своей памяти и вспомнил, что уже замечал в реальной жизни большую схожесть между двумя людьми, воспоминание о которых возникло у него в сновидении, и замена которых сразу же осуществилась.

Статуя, которая нам снится, может стать живым человеком благодаря той же игре памяти; или же человек, с которым мы беседуем, превращается в статую, если его поза или его вид напомнит нам какое-то изваяние, образ которого пребывает в нашей памяти.

Очень яркая луна легко приводит, как переход по подобию, к идее дня и солнца.

Говоря о постепенных преобразованиях, которые может осуществлять воображение, я привёл один художественный вымысел Грандвилля, который нарисовал серию абрисов, начиная с абриса одной танцовщицы и заканчивая абрисом катушки [для ниток]. Кажется, это было вспоминанием какого-то сновидения. Одно такое я нахожу в своих тетрадях, где встречается такая же цепочка мыслеобразов:

«Я пытался что-то вспомнить, что-то, о чем я только что думал, и об ускользании чего из моей памяти я сожалел. Это что-то, кажется, было квадратной формы, по крайней мере эта простая абстракция пребывала у меня в уме. Тогда я увидел, как передо мною пробегает с чрезвычайной скоростью весь ряд небольших предметов более-менее квадратной формы, как то: пресс-папье, фаянсовая плитка, игральные карты, пачка конвертов, коробка спичек и т. д. вплоть до появления предмета, которым, наконец, оказался маленький портрет, который я был должен вставить в раму. Проснувшись, я спрашиваю себя, не даёт ли нам это практическое наблюдение ключ к тому способу, каким обычно действует память, когда мы её напрягаем, чтобы извлечь из неё определённые воспоминания, которые оставили в ней лишь слабый след своего пребывания в нашем уме».

Впрочем, совсем не обязательно преследовать какое-то воспоминание, чтобы этот сорт видений произошёл в сновидении; достаточно чтобы ум был в один из таких моментов заторможенности достаточно обычным во время сна, когда, не заботясь о каком бы то ни было углублении в вещи, он довольствовался бы поверхностным обозрением. Вот почему плотная толпа, чьи головы обращены на какое-то зрелище, преобразуются, например, в ромашковое поле, затем в большую мозаику, равномерно усеянную медальонами.

К чувству зрения или же к чувству слуха мы относим абстракции, основанные на подобии слов. Из этого предложения может возникнуть серьёзный философский вопрос, если я попытаюсь это исследовать с точки зрения влияния, какое оказывают буквы письма и звуки речи на движение идей; но у меня нет намерения заходить так далеко. Схожесть ли графических знаков, или схожесть созвучий оказывает воздействие на ум и благоприятствует установлению ассоциаций — я здесь рассматриваю только феномен такого сорта, какой я анализирую, и я согласен с Мори в том, что касается констатации, что очень часто наши сновидения обязаны ей частью своих быстрых видоизменений.

[119] См. стр. 167 — прим. автора.