Фабрика воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Габриэль кивнул, улыбнувшись, и продолжил:

— Боязнь что-то упустить, остаться без чего-либо. Едва человек приходит в этот мир, им овладевает меланхолия, побуждающая его исторгнуть первый вопль дискомфорта, причиной которого, раз уж тебе так по душе эта терминология, является FOBO, Fear of a better option, а по-нашему — страх выбрать не лучший вариант. Живот или жизнь? На этот вопрос мы отвечаем криком. Тут уже проще: восьмидесятые или семидесятые? Девятнадцатый век и гризетки на Итальянском бульваре или двадцать первый век и китаянки у ворот Сен-Мартен? Какой вариант лучше? Поскольку мы по природе своей не в состоянии существовать в нескольких эпохах, эта боязнь, которую мы преодолеваем за секунду, когда выбираем между концертом или званым ужином, по отношению к прошлому была и будет непреодолимой. Мы конституционально обречены тосковать, ощущая свою ограниченность во времени, мы несовершенны по своей сути.

— Хм-м… Что до меня, я тоскую вовсе не по прошлому, — помотал головой Антуан, — а по одному белому порошочку, который вам с братом посчастливилось невзлюбить и который я хочу сейчас нюхнуть в каком-нибудь укромном уголке. И кстати, если разобраться, о главном ты умолчал: именно ограниченность, нехватка чего-то важного лежит в основе всех наших желаний! А может, и наоборот, я что-то запутался.

Постояв на месте, Антуан поводил носом и, хихикая, ускользнул в коридор.

— А пожалуй, правду говорит этот… как бишь его зовут?

— Антуан! Да ведь ты его сто раз видела!

— Никак не запомню! Точно, Антуан! — рассмеялась Сара (внезапное веселье своей подруги Габриэль объяснил тремя выпитыми бокалами шампанского). — Повторяю, он правду говорит. Нет нехватки — нет и желания, нет боязни что-то упустить — нет поиска решений. Сожаления, иллюзии, страхи, неожиданности, трепет, прогресс, неудачи, надежда порождаются стремлением заново обрести время. Но не потерянное время, а непрожитое.

— Мы идеализируем то, чего никогда не узнаем, — кивнул Габриэль. — Сильнее всего мы любим, если любовь невозможна. Едва она становится реальностью, все рушится.

— А мне кажется, это заблуждение, — возразила Сара. — Его усердно тиражировали романтики, возводившие своих муз на пьедесталы. Ничто не мешает нам и дальше любить то, что мы идеализировали ранее. Любовь и идеал гармонируют между собой и увековечивают друг друга в счастье.

— Нет смысла в удовольствии, которое не заслуживает того, чтобы о нем стало известно окружающим, — вмешался откуда ни возьмись появившийся Антуан, чьи зрачки заметно расширились. — Я перефразирую высказывание Мариво и соглашаюсь с Сарой, для которой так важна искренность настоящего момента. Никакой безутешности, никакого пережевывания давно утраченного, никаких горьких раздумий о прошлом — я хочу жить сейчас!

— Зачем тогда ты продаешь свои воспоминания? — поморщился Габриэль.

— Вечное «зачем»! Габриэль, право слово, годы идут, а ты не меняешься! Еще в детстве только и знал, что выискивал повод, лишь бы ничего не делать! Проблема не в том, зачем или почему, а в том, как это сделать! Как мне продавать свои воспоминания? Проживая их! И просто живя. На самом деле мы хотим не более того, что нам доступно. Остальное — игра воображения.

Мимо собеседников прошел официант с блюдом аккуратных крок-месье с васаби. Взяв один, Антуан продолжил с набитым ртом:

— Вот, например, это маленькое чудо. — Он подставил ладонь, чтобы не уронить на пол ни крошки. — Я и не подозревал, что мне хотелось съесть его, однако теперь моя неосознанная потребность удовлетворена, за что спасибо тебе и твоему кулинарному таланту, дорогая Сара!

К ним присоединились Эдуард, Аня и Варя. Все трое были уже весьма навеселе.

— Не желаете ли потанцевать, дамы? — спросил Эдуард, вынимая телефон из кармана брата и прибавляя громкость песни «Лето в городе» группы «Лавин Спунфул». — Со мной две сестры из «Вишневого сада»! Напомните, которую из вас удочерили?

— Меня, — ответила Варя. — Это произошло, когда мне было пять лет.

Она улыбнулась и пошла танцевать с Эдуардом, а Антуан пригласил Сару, которая смотрела на одного Габриэля.

Почти все гости находились в том подвешенном состоянии, в котором разум и рассудок засыпают, а тело более не способно себя контролировать. Кто-то, уже совсем опьянев, не мог подняться и лишь кивал в такт музыке. Кто-то продолжал беседовать, помахивая руками и притопывая. Кто-то собрался с силами и пустился в пляс, а самые восторженные хором выкрикивали припев или, стоя на диване, колотили руками по стене. Когда Габриэль врубил «Убивая во имя», вечеринка приняла новый оборот: мальчишки средних лет кинулись на импровизированный танцпол и задергались в ритме пого, мысленно перенесшись в годы своей юности. Затем незамысловатость риффов Курта Кобейна и мощь барабанов Дэйва Грола втянули присутствующих в вихрь радости оттого, что они собрались сегодня все вместе.

Официанты внесли подносы с креманками, наполненными сорбетом из личи и лемонграсса. Эдуард подошел к Габриэлю, который, глядя куда-то в пустоту, сидел на диване и ворошил распущенные волосы Сары, положившей голову ему на колени.

— Ты почему сегодня такой грустный? — полюбопытствовал старший брат.

— Если скажу, будешь смеяться, — отозвался младший.

— С чего это? Ты возводишь на меня напраслину, братец, — покачал головой Эдуард, тоже опускаясь на диван. — Выкладывай. Что с тобой творится?

— По-моему, я влюбился.

— В нее? — спросил Эдуард, кивая на Сару.

— Нет, — выпалил Габриэль (слишком поспешно, на вкус Сары, которая слушала их сквозь полудрему), — в одну женщину.

— В женщину? Умеешь ты заинтриговать! Так, сейчас четыре часа утра, надеюсь, хотя бы к завтраку мы будем знать все в подробностях.

Габриэль улыбнулся, зная, что язвительность Эдуарда была не более чем маской, которую ему пришлось надеть слишком рано.

— Если помнишь, я говорил, что собираюсь купить воспоминание о «Федре»…

— В постановке Барро? Разумеется, помню, хоть и не возьму в толк, почему вас всех так возбуждают эти дефективные обрывки чужой памяти. Когда кто-нибудь взахлеб убеждает меня, что я непременно должен посмотреть то или иное воспоминание, мне на ум приходит либо тетя Симона, показывающая свои снимки из отпуска, либо священник, крутящий слайды диафильма с притчей о блудном сыне.