– В общем, – Бэнкс оживился, уходя с головой в рассказ, – когда мне было шесть, Большая мамочка застукала меня, когда я пытался улизнуть на улицу. Она говорит: «Парень, у тебя внутри сам дьявол сидит. Иди сюда, помоги мне чистить горох». А я ей выдал самую милую улыбку и говорю: «Большая мамочка, я просто вышел посмотреть на солнце и поблагодарить Иисуса». Она цокнула языком и сказала: «Ты, блять, пиздишь. Иди сюда».
Толпа разразилась смехом.
– Я терпеть не мог чистить горох, особенно в тот день, потому что Большая мамочка была права. В тот день я реально шел рука об руку с дьяволом. Я стащил у нее из кошелька спички и пять долларов, чтобы купить петарды и подорвать какую-нибудь хрень в чужих машинах, просто чтобы посмотреть, что будет. – Бэнкс сделал паузу, на секунду глянул на звезды, потом снова повернулся к нам. – Но Большая мамочка всегда знала, когда я собирался натворить какую-нибудь хрень.
Я посмотрел на Джо и даже на Мони.
У обеих на лице было то самое грустное, теплое выражение.
Я скользнул взглядом по Хлое, и хотя она явно потягивала вино, у нее тоже была та же самая грустная улыбка.
И я сам не знал почему, но у меня внутри стало как-то по-особенному тепло. Я чувствовал, что, несмотря на то что все они уже пережили потерю своей бабушки, те воспоминания, о которых говорил Бэнкс, приносили им сейчас какую-то настоящую душевную опору.
И... просто было приятно понимать, что я тоже стану частью их семьи.
На сцене Бэнкс тяжело выдохнул:
– Я знаю, вы все хотите есть, но дайте мне еще кое-что сказать.
Тетя Бетти закричала:
– Не спеши, детка!
Джо пробурчала себе под нос:
– Ну, только не слишком долго. Серьезно. Ты уже потанцевал. Уже успел поговорить про колонизацию. Типа...
Мони шикнула на нее.
Бэнкс почесал голову, потом перевел взгляд на стол со спэйдсом8, где сидели его мать, Марсело, Ганнер и еще несколько человек:
– Однажды мы с Марсело сидели дома и уже собирались выйти помочь нашему парню Тайни. Хотя на самом деле он ни хрена не был таким уж маленьким, но не суть... В общем, Тайни хотел отомстить какому-то чуваку, который поцеловал его девушку. Мамы дома не было, так что мы такие: ну, погнали.
Я смотрел на Марсело.
Он закурил сигару и медленно выдохнул дым.
Бэнкс продолжил:
– У меня в руках уже был молоток и нож, готов был выходить. У Марсело в руках – здоровенный нож для разделки мяса. И тут звонит телефон, и это Большая мамочка. Она говорит: «Господь мне сегодня велел забрать тебя к себе. Иди сюда, чисти орехи пекан и приводи с собой этого хулигана Марсело. Мы будем печь пироги с пеканом для церкви». Я пытался отмазаться, но она сказала, что всыплет нам обоим, если не придем. А кто знал мою Большую мамочку, тот понимал, ей было вообще похуй, сколько тебе лет и какого ты размера... эта рука умела вставить как надо. Марсело тогда боялся даже сильнее меня.
Толпа рассмеялась, но я уловил, как в голосе Бэнкса что-то изменилось, почувствовал тот самый вес, который висел в воздухе перед тем, как он скажет следующее.
Бэнкс на секунду опустил глаза, уставившись в пол сцены:
– Тайни... ну, Тайни в тот день погиб.
Пара человек ахнула.
Мони никак не отреагировала, и по тому, как она сидела, я понял, что она не просто знала эту историю, а, скорее всего, сама росла рядом с Тайни.
– Тайни пошел разбираться, но у тех парней в руках были не молотки. У них были стволы, – Бэнкс покачал головой. – И я до сих пор иногда думаю... а что, если бы я тогда сказал Тайни пойти с нами с Марсело к Большой мамочке? Был бы он до сих пор жив?
Я перевел взгляд на Марсело, у которого лицо стало каменным. Даже сквозь клубы дыма перед ним было видно, что глаза у него поблескивали так, будто он сдерживал слезы.
Бэнкс глубоко вдохнул:
– В общем, я посвящаю эти блюда своей Большой мамочке. Она научила меня всему, что я знаю, от стручкового гороха до черноглазого гороха.