Лэй выглядел так же озадаченным, как и я.
– Она всегда говорила, что это ключ.
Тин-Тин ухмыльнулась:
– Типа, кинжалы – это и есть ключ?
Лэй кивнул.
Дима оторвался от блокнота и поднял взгляд:
– А. Теперь я понял.
Я развела руками.
– А я – ни хрена не поняла.
Лэй посмотрел на Тин-Тин, потом на кинжалы, потом снова на меня.
– Я тоже.
Пальцы Тин-Тин скользнули по краю одного из кинжалов, затем она обвела взглядом остальные.
– Она сказала: «Я все спрятала и пошла к своим детям, и отдала каждому по кусочку, чтобы никто не смог найти это в одиночку», так что... каждый кинжал – это кусочек. По-другому быть не может.
Но, блять, что это вообще должно значить?
Я видела это в ее глазах – искру озарения, возбуждение от открытия. Она была на пороге чего-то большого, чего-то, чего никто из нас не мог предугадать.
Тин-Тин уставилась на один кинжал в руке, отбросила остальные и провела пальцем по краю того, что остался, еще раз, и еще, и еще, будто пыталась врезать в память каждую его линию и изгиб.
– Так, – она метнулась взглядом к другим, разбросанным по площадке, кинжалам. – У Бандита был один ключ, и она разделила его на части.
Я моргнула.
– Что?
– Вот оно, – Дима кивнул. – Господи. Думаю, ты права.
Роуз бросила на меня взгляд:
– Я в таком же ахуе, как и ты, Мони.
И вдруг Тин-Тин издала пронзительный визг, от которого все вздрогнули.
У меня подпрыгнуло сердце, и я инстинктивно шагнула вперед, почувствовав, как во мне вспыхнул инстинкт защитницы.
– Тин-Тин, что случилось?
Но Тин-Тин не ответила.
– Вот оно, – воскликнула она, бросившись к другому кинжалу, лежавшему в нескольких шагах, и схватила его. – Это не кинжалы. Бандитка просто хотела, чтобы они выглядели как кинжалы, чтобы никто, кроме своих, не понял. Посторонние бы решили, что это какая-то ерунда. Детская игрушка, может быть. Или, как вы сказали, древности. Но уж точно не что-то ценное.
Я развела руками:
– Ну о-кей.
И тут Тин-Тин подняла оба кинжала перед собой и начала двигать руками с такой сосредоточенностью и поспешностью, что у меня участилось сердцебиение.