Тин-Тин, все еще сидевшая на верхушке сундука, посмотрела на Диму, потом на кинжалы.
– У Бандита были пушки. Он... ну... я имею в виду...
Тин-Тин просияла.
– Она сама делала пули, потому что ее отец был кузнецом и научил ее еще в детстве.
Я видела, как у Димы в голове завертелись шестеренки, пока он переваривал сказанное.
– Тогда почему они деревянные?
Тин-Тин прикусила губу, задумавшись. Она всегда так делала, когда сталкивалась со сложной задачей по математике, будто, покусывая губу, могла вытащить оттуда ответ.
– Или...
Я наблюдала, как она подалась вперед, ее взгляд бегал по кинжалам, будто она пыталась отыскать в них скрытый смысл.
– Господи, Мони, – прошептала она. Она даже не подумала спуститься с сундука.
– Что?
– Кажется, я поняла, но... не хочу говорить это вслух.
– Может быть... тебе все-таки стоит спуститься?
Она не шелохнулась, все так же глядя на кинжалы.
– Мне нормально наверху, Мони. Отсюда я вижу их все.
Лэй подошел ближе и положил руку мне на руку.
Новый защитник Тин-Тин.
Я выдохнула, долго, глубоко, и, вопреки всякой логике... я улыбнулась.
Тин-Тин прошептала:
– В конце ее дневника, Евангелия Бандита, она пишет...
Тин-Тин на пару секунд закрыла глаза, а потом открыла их.
– Она сказала: «В конце я все спрятала и пошла к своим детям, и отдала каждому по кусочку, чтобы никто не смог найти это в одиночку. Им пришлось бы объединиться, чтобы собрать все, а это и было самым большим сокровищем».
Все посмотрели на Тин-Тин.
Дима что-то записал в блокнот и пробормотал:
– Отдала каждому по кусочку.
Глаза Тин-Тин расширились.
– Вот оно. Думаю, это и есть ответ.
Меня передернуло, все происходящее слишком сильно било по нервам.
– Что именно?
– Она использовала слово «кусочек» в «Евангелии Бандита», – Тин-Тин спрыгнула с сундука и начала собирать кинжалы по два, укладывая их рядом. – И она сказала Лэю – ключ. Или... она говорила ключи?