Но потом и для Эрнста, и для Альфредо нашлось кое-что другое для обозрения. Из кабинета старшего полицейского выскочил маленький песик, песик, который увидел своего хозяина и поэтому лаял, и вилял хвостом, и ужасно радовался.
Альфредо застонал:
— Эрнст, мы ведь запирали эту животину в погребе, а может, мы не заперли ее? Дорогая мамошка, этот пес, должно быть, призрак!
Расмус взял на руки песика-призрака, и тот лизнул его в лицо.
— Патрик, — сказал СП, — надо их обыскать, а потом, пожалуй, запустим их в камеру к Берте.
Альфредо так и подскочил:
— Берта здесь? Вы арестовали милую бедняжку Берту?
Старший полицейский кивнул, и Альфредо решительно повернулся к нему:
— Запомните, если вы посадите меня в камеру, где сидит Берта, я напишу жалобу в управление тюрем!
Старший полицейский успокоил его:
— Не бойся! Каждый из вас получит такую маленькую одиночную камеру, какая вам и не снилась.
Альфредо напустил на себя благородный вид и дал себя обыскать. Расмус вытянул шею: ему хотелось увидеть, что это папа выкопал у Альфредо в карманах.
— Боже мой, что это такое? — сказал папа.
Протянув руку, он показал СП маленького серого игрушечного крысенка с заводным ключиком сбоку.
— Ах, это веселая маленькая игрушка, — объяснил Альфредо. — Вчера, когда шел дождь, Эрнст играл с крысенком весь день; Боже, сжалься надо мной, как злилась Берта!
Расмус и Понтус посмотрели друг на друга, и Понтус чуточку хихикнул: он вспомнил, как однажды давным-давно хихикал из-за этого крысенка.
— Крысенок мой, — сказал Расмус.
Альфредо кивнул:
— Да, отдай его шалопаям-мальшишкам, я полушил его от них.
Расмус взял крысенка. Он сохранит его на память о всемирно знаменитом шпагоглотателе Альфредо!
Затем папа выудил часы из нагрудного кармана Альфредо. Расмус и Понтус видели их еще раньше. Это были дешевые серебряные часы с эмалевым циферблатом.
— Ах, мои шасы, неужели у вас нет сердца и вы отнимете их у меня! — умоляюще произнес Альфредо. — Мои самые первые шасы, вы отнимете их!
Расмусу стало почти жаль его, когда папа только покачал головой и положил часы ко всем остальным вещам.
— К сожалению… — любезно произнес его отец. — Стало быть, это старое воспоминание детства?
Альфредо подмигнул ему:
— Да, в моей юной жизни это были самые первые часы, которые я стибрил. Ничего не поделаешь, становишься немного сентиментальным, да, сентиментальным.
Эрнст с отвращением посмотрел на него.
— И слышать не хочу, как ты все врешь, — вполголоса пробормотал он. — Вчера ты говорил, что часы достались тебе по наследству от дяди Константина.
Но Альфредо его не слушал, он заискивающе улыбался полицейским властям и больше уже не был человеком конченым. Он был теперь идеальным, образцовым заключенным, готовым изо всех сил угождать полицейским и тюремщикам и развлекать их легкой шуткой в подобающий момент.