Он попытался погладить Расмуса по голове, но Расмус быстро отскочил в сторону. Он не хотел, чтобы его гладили.
— Маленькие шалопаи-мальшишки, надеюсь, мы, верно, никогда больше не увидимся, — сказал Альфредо. — Но когда я буду пить пиво далеко-далеко отсюда, в городе, названия которого вы никогда не слышали, я иногда буду думать о Расмюсе и Понтюсе, которые явились ко мне и хотели взглянуть на меня только одним глазком.
— Старый ворюга! — крикнул Расмус. — Хоть бы я вообще никогда тебя не видел!
Альфредо закудахтал от смеха.
— Я тоже этого хошу, — сказал он.
Потом он повернулся и ушел, и они слышали, как он поворачивает ключ в замке, слышали, как он спускается по чердачной лестнице, слышали, как удовлетворенно он напевает себе под нос:
— О, meine[14] мама, шемпионка по силе пальцев…
Потом входная дверь за ним захлопнулась, и они больше ничего не слышали. Но они ринулись к окну и увидели, как он идет там в сумерках под яблонями. У старого погреба он на минуту остановился, повернулся и помахал им рукой. А потом исчез в проеме каменной стены.
И не осталось ничего, кроме сплошной тишины. Стоя по-прежнему у окна, они прислушивались к звукам, к звукам самым незначительным, но подтверждающим хотя бы, что на свете существуют люди. Однако стояла мертвая тишина, и даже Глупыш больше не лаял. Вечер был красив и тих, солнце как раз только что село, оставив на небе лишь несколько багровых полосок. Свежо и сладко благоухало после дождя, и вот наползли вечерние туманы и завладели старой заброшенной усадьбой; они мягко стелились над землей между старыми серыми строениями и шерстяным покровом простерлись в отдалении над цветами камнеломки у каменной стены.
— Да, что ж, тогда спокойной ночи, — сказал Понтус. — Вообще-то жалко торта со взбитыми сливками. Часа в три ночи хорошо было бы перекусить немножко.
Расмус покачал головой:
— Ты, надеюсь, не рассчитываешь остаться здесь на ночь?
— А что нам делать еще? — ответил Понтус. — Сюда, пожалуй, никто не придет и нам не поможет.
Расмус сочувственно посмотрел на него, но тот этого не понял.
— Чепуха! Мы можем с таким же успехом ночевать здесь, как и в палатке, — сказал он. — Хотя здорово было бы, если бы спальные мешки лежали тут, а не на багажниках.
— Не жалей о спальных мешках, — сказал Расмус. — Когда Эрнст и Альфредо вернутся обратно, тебе никакой мешок совершенно не понадобится.
Понтус удивленно вытаращил глаза:
— Вернутся обратно?
Расмус угрюмо кивнул:
— Да, а что они, по-твоему, могут еще сделать? Поселиться здесь и открыть лавку металлолома?
Тут Понтус засмеялся:
— Боже мой, я об этом не подумал.
— Собственно говоря, это единственное, о чем приятно думать.
И в нем также забурлил смех.
— Мне кажется, я вижу их, как они собираются вскрыть мешок. Я слышу голос Альфредо: «…пломбы — это здорово, моя мамошка всегда говорила…»
— И тогда Эрнст срывает свинцовую пломбу, — сказал Понтус.
Расмус удовлетворенно кивнул:
— А этот хмырь, который собирается купить у них серебро, стоит рядом, настороженно вылупив глаза.
— Именно так! — согласился Понтус. — И тогда Альфредо протягивает лапу за кувшином…
Расмус икал от смеха.
[14] Моя (нем.).