— Я посылал тебя послушать, о чем говорят в армейских лагерях недавно подошедших сатрапов.
— Аааа! — радостно реагирует тот. — Был, был я там! Вчера грелся у костров мидийцев, и те крыли почем зря Фратаферна. Мол, он лучший кусок парфянам всегда отдает, а им, мидийцам, что похуже.
Замолчав, он подождал, не будут ли вопросы, и, не дождавшись, добавил:
— Правда, у парфян я услышал прямо противоположное. Мол, мидийцы жируют, потому что Фратаферн всегда на их стороне.
Я помню, что при Александре перс Фратаферн руководил Парфией, и после смерти царя, при Вавилонском разделе, Парфию ему оставили, а вот когда начали делить царство во второй раз, посчитали, что жирно будет какому-то персу, и всё отобрали. Когда же я поручил ему навести порядок в Мидии, то и Парфию всучили ему же, до кучи.
Сейчас, слушая своего шпиона, я не могу удержаться от иронии.
«Раз обе стороны ругают, значит, хороший человек, строгий и правильный!»
А заунывный голос Гуруша продолжает вещать:
— Еще был вчера в лагере Эвдама, что сатрап Гандары. Он выкатил своему воинству пять бочек пива по случаю прихода в Сузы, и потому к ночи там полный бардак стоял. Я дошел до шатра самого Эвдама, и никто меня не остановил. С полночи простоял там, у задней стенки, и никто даже ухом не повел.
Гуруш замолк, вскинув на меня взгляд, и я демонстрирую свой интерес.
— Ну и…?
— Пока не захрапел, Эвдам все кому-то жаловался, что еще в прошлый раз ссудил Эвмену сто талантов серебром, и никто так их ему и не вернул. За сто пятьдесят слонов, что он привел к битве при Габиене, тоже никто не заплатил, а вот указывать ему, как поступить с царем Пором, так желающих прям пруд пруди! А Пор ему уже поперек горла стоит.
На это что я могу сказать? В своем праве Эвдам: было такое, и деньги, и слоны. Мысленно признаюсь, что запамятовал, и сразу же решаю, как поступить.
«Надо будет наградить его чем-нибудь, да проценты пообещать на будущее, чтобы не думал, будто я не помню про былые заслуги. Сейчас-то у меня лишних денег нет, а вот после победы, если она, конечно, будет, непременно появятся».
В этот момент в проеме арки вновь появилась Арета. Она не прерывает бубнеж Гуруша, но ее молчаливая фигура говорит, что кто-то ждет меня в приемной. И этот кто-то, скорее всего, Эвмен, потому что Энея она пропустила бы без доклада, а всех остальных просто заставила бы ждать.
Жестом останавливаю Гуруша и вскидываю на нее взгляд:
— Что?
Ответ Ареты лишь подтверждает мою правоту.
— Мой царь, Эвмен ждет твоего разрешения в приемной.
Два тяжелых подсвечника на восемь свечей разгоняют вечерний сумрак, наполняя мой кабинет ярким пляшущим светом. За проемом арки — темная тишина сада, нарушаемая лишь заливистым пением птиц.
В креслах напротив меня сидят все четверо моих ближайших советников и с напряженным ожиданием смотрят на меня. Я давно не собирал общего совета, но новость, которую принес Эвмен, настолько неожиданна, что мне потребовался коллективный разум.
Чтобы вызвать из лагерей Энея, Патрокла и Экзарма, потребовалось время, поэтому собрались только к вечеру. Такая срочность, естественно, всполошила моих помощников, и они на нервах примчались сразу, как только получили приказ.
Сейчас вот сидят напротив и в полном нетерпении ждут, когда же я поведаю им, из-за чего весь сыр-бор.
Держу еще одну секундную паузу, а потом обращаюсь к Эвмену:
— Поведай нашим друзьям ту новость, что сообщил мне сегодня днем.
Говорить сидя греку так непривычно, что он поднялся и отошел чуть в сторону от стола.
— Сегодня от моих друзей при дворе Антигона пришла интересная весть.
Прерывая его, тут же встрял Экзарм:
— Хороши же у тебя друзья, Эвмен, раз служат нашим врагам.
На это грек лишь недовольно поморщился, а я сурово глянул на массагета, мол, заткнись и слушай.