Бастард Александра. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тут мой взгляд цепляется за группу господ в тяжелых, расшитых золотом рубахах и высоких шапках. Это остатки былой аристократии Элама, члены городского совета Суз. Центральной фигурой среди них выделяется крупный пузатый мужчина с тяжелой золотой цепью на шее — глава высшего совета города, Мельхомир. Когда-то, в стародавние времена славного и независимого царства Элам, этот орган действительно руководил жизнью города, но с момента персидского завоевания он — скорее лишь дань уважения к древней истории и местному самоуправлению, чем реальная власть.

Главный талант местной аристократии — в умении вовремя подстраиваться под победителя. Она умеет бесстыдно льстить и на многое не претендует, поэтому ни при власти Ахеменидов, ни при македонском нашествии город Сузы ни разу не подвергся штурму и разграблению.

Сейчас, следя за Мельхомиром, я вижу, что он лишь мельком глянул на книгу, а все больше косится на своего бывшего партнера и злейшего врага — Ишкур-Хаддада. С того момента как Хаддада выпустили из тюрьмы, ему неспокойно. Он все еще не понимает, что произошло, почему вместо казни и пыток его бывший партнер получил повышение и милость царя. А то, что Хаддад теперь при власти, ни у кого не вызывает сомнений. Он развернулся даже круче, чем я ожидал, и методы у него вполне в духе этого жестокого времени.

Едва выйдя из тюрьмы, Хаддад обменял выданные ему десять талантов золота на сто тридцать талантов серебра, хотя до этого как местные, так и вавилонские банкиры меняли мне по курсу один к десяти. Дальше всё завертелось ещё быстрее! Пользуясь выданным карт-бланшем, он обложил жесткой нормой не только указанных мною мастеров, но также и высший совет города Сузы — как владельца железного рудника — и владельца угольной шахты. С последней, кстати, вышел курьез, поскольку именно я — владелец этой совсем недавно открытой шахты.

Представьте, приходит ко мне мой управляющий с жалобой на Хаддада, мол, тот ему норму выставил — сто пятьдесят корзин угля в день.

— Как я ему сто пятьдесят корзин наберу⁈ — возмущенно начал он. — У меня людей столько нет! Да кто он вообще такой, чтобы царскому управляющему указывать⁈

Я выслушал его стенания, а потом спросил:

— Он тебе за уголь платит?

Тот озадаченно кивнул, и тогда я уже раздражённо выговорил ему:

— Так чего тебе ещё надо⁈ Если нужны ещё рабочие, значит, найми или купи, но дай ему столько, сколько он требует!

Такой суровой нормой Хаддад обложил все мастерские Сузианы, Персиды и Мидии, а в гаранты, как в заложники, взял местную власть этих сатрапий. К примеру, с высшего совета города Сузы, как с владельца рудника и близлежащего леса, он потребовал доставлять в город сто корзин руды и двести вязанок дров в день! Это было почти в пять раз больше, чем вырабатывали до этого, но жаловаться ко мне уже не приходили. Я так понял, Хаддад умеет находить нужные слова.

Чем он напугал или подкупил местный совет, я не интересовался, но богатеи Элама реально напряглись и вложились по полной. Уже через месяц рудник начал давать требуемое количество. Соответственно, и литейщикам города тоже пришлось попотеть, поскольку на них также наложили норму, как и на кузнецов, кожемяк, плотников и ткачих.

Нормы были суровые, прямо скажу, неподъёмные, но за тяжёлый труд Хаддад платил исправно. Царское серебро утекало как вода, и на это жалоб не поступало, а стенания слышались лишь в тех случаях, когда мастера норму не выполняли. Тогда, на первый раз, Хаддад накладывал штраф, а ежели не помогало, то далее следовали суровые меры вплоть до физического воздействия.

Я к этому отношусь неодобрительно, но вынужден закрывать глаза, поскольку оружие мне нужно строго в поставленные сроки, и с самого Ишкур-Хаддада я спрошу не менее сурово. Он это знает и действует соответствующе, то есть максимально жестко и эффективно. В конце концов, именно для этого я его и нанял. Ворует он или нет? Честно говоря, меня этот вопрос не волнует! Я озвучил ему требуемое количество вооружения, как и цену, за которую я у него это оружие куплю, а дальше — его дело! Всё, что заработает на этом, — всё его; я не жадный, считаться не стану.

В общем, в отличие от затерроризированных сатрапий, я своим менеджером доволен! Начиная с октября, количество оружия и амуниции, поступающее в войска, возросло в разы, и это сразу же сказалось на росте и других производств тоже. В первую очередь потребовался транспорт. Бесчисленная перевозка товара с одного места в другое — из Персиды в Сузиану, из Сузианы в Мидию и Парфию — вызвала взрывной рост производства колесной техники, то бишь всевозможных телег, арб и прочего. Тут наш пергамский опыт в колесном деле пришёлся как нельзя кстати, как и токарные станки ножного и велосипедного привода.

Видя такую необходимость в транспорте, я организовал из своих плотников колесную мануфактуру. Структура организации простая и понятная: мои деньги — их труд. Во главе нового предприятия встал старик Кассандр с зятем, и дело пошло.

Для ускорения процесса я отдал им всех рабов, что привел в Сузы. Это тоже внесло свою лепту, и, наладив первые несколько станков, мастера начали гнать колеса и телеги с невиданной доселе быстротой. Первую готовую телегу продали мгновенно, едва выкатив за ворота, а дальше заказы уже пошли вперед, принося приличную прибыль и позволяя постоянно расширяться.

Обо всём этом я вспоминаю сейчас, наблюдая за теми злобными взглядами, что обмениваются Хаддад и Мельхомир. Если бы не я, то, наверняка, кто-нибудь из этой пары уже давно лежал бы в земле. У обоих есть повод ненавидеть друг друга, поэтому, едва выпустив Хаддада из тюрьмы, я пообещал им обоим, что в случае неожиданной кончины одного из них отправлю на плаху и второго.

«Пока помогает!» — мысленно усмехнувшись, перевожу взгляд на другую сторону зала. Здесь собраны высшие командиры моего войска, говоря языком будущего, — от капитана и выше. Пехота держится особняком от конницы, но и без этого различие в возрасте просто бросается в глаза. Командный состав пехоты в основном представлен матерыми ветеранами, а большинству командиров кавалерии нет и тридцати.

Не тушуясь, юные гипархи стоят вровень с седыми македонскими хилиархами, и я одобрительно посмеиваюсь.

«А что, они это право в бою заслужили!»

В преобладающей массе моим офицерам книга неинтересна, но тут дело совсем не в кодексе и даже не в революционном книгопечатании. Военным на это плевать; тут дело в почете и уважении. Царь позвал на прием своих воинов наряду с высшими сановниками — значит, ценит их и уважает! После приема, как положено, будет пир, на котором, опять же, царь не поскупится на угощение для своих боевых соратников. В общем, мне не трудно, а им приятно — политика!

Веду взглядом далее и вижу маленького кудрявого человечка с короткими ручками и пухлыми ладошками. Это посол Птолемея, афинянин Дионисий. Он прибыл в Сузы уже неделю назад, но все это время я не принимал его. Решил: пусть потомится в ожидании, глядишь, лучше осознает, кто есть кто. Сегодня его позвали на прием, и перед представлением нового судебника ему дали возможность произнести приветственную речь и передать дары Птолемея.

В той официальной части своего послания Дионисий наговорил много красивых, но ничего не значащих фраз и не сказал главного — признает ли Птолемей себя подданным царя Геракла или нет? Это было ожидаемо и означало только одно: Птолемей желает поторговаться. Я не имею ничего против; если есть возможность договориться, то почему бы и нет! Поэтому я уже дал указание привести посла в мой кабинет сегодня вечером, сразу после приема и пира.

Оторвав взгляд от бумаг, встречаю входящего Эвмена и посла. Несмотря на духоту в моем кабинете, Дионисий кутается в темно-зеленый гиматий, и одно это уже говорит о том, что на душе у грека неспокойно.

Я знаю, что слух о моей жестокости и своенравности успел разлететься по Ойкумене, и кто-то, наверняка, эти слухи подогревает, мол, смотрите, какой это человек — казнит сотнями, рубит головы по своей прихоти, не считаясь с законами.

«Наверное, поэтому бедолага так и нервничает, — оцениваю бледность и нервозность посла, — думает, а вдруг его слова не понравятся злобному тирану и тот скормит его крокодилам!»

Предлагаю гостям сесть, чем снова вызываю у посла неловкость. Он же грек: по его представлениям, либо он стоит перед тираном, не сгибая колен, либо уж возлежит в дружеской беседе. Третий вариант Дионисий не рассматривал, и потому ненадолго замер у кресла, озадаченно переводя взгляд с меня на Эвмена и обратно.

— Садись, посол! — помогаю ему с выбором. — Это всего лишь кресло, а не какая-нибудь хитроумная азиатская штуковина, ущемляющая дух свободного афинянина.

Уловив в моей иронии насмешку, Дионисий набычился, но в кресло сел и, поерзав в нем пару секунд, нашел-таки приемлемую для себя позу.