— Ад? Нет… Это музыка. Я создал гармонию из хаоса. Люди кричали, стонали, умирали, но в этих звуках был ритм. Хронофаг лишь дал мне инструмент, превратил в творца.
Анджей скрипнул зубами.
— Ты из людей делал инструменты, урод. Ты превращал их в мясные трубы и орущие многоножки. Это не музыка.
— Это искусство, -перебил его Скрипач, глаза загорелись. — Вы ничего не понимаете. Скрипка из жил, орган из легких, хор из сотни голосов, слитых в один поток… Разве это не шедевр? Никто до меня не смог бы так. Я услышал в них то, что они сами не слышали!
Вадим резко оборвал:
— Это садизм, а не шедевр. Ты искалечил оставшихся в городе людей.
— Город был пуст, -отмахнулся Скрипач. — Всех ждала смерть, заражение косило их, надежды не было. Я подарил им смысл, я превратил их конец в неповторимое музыкальное произведение. Их боль стала аккордом, их тела — инструментами.
Анджей шагнул ближе, склонился над ним и процедил:
— Ты бездарный мясник, а не музыкант.
Скрипач закашлялся, но продолжал говорить, будто не слышал оскорбления:
— Хронофаг не изменил меня. Он лишь снял маску, дал голос тому, что было внутри. Я всегда чувствовал эту музыку. Слышал ее в звуках города, в гуле улиц, в ритме шагов толпы, а теперь я могу творить по-настоящему.
— Значит, -усмехнулся Вадим. — Все это было в тебе и до заражения?
— Да, -гордо сказал Скрипач. — Вирус только раскрыл мою сущность. Сделал возможным то, что раньше было лишь мечтой.
Анджей повернулся к Вадиму:
— Слышишь? Ему и оправдываться не надо, он гордится тем, что сотворил.
Вадим кивнул, снова посмотрел на пленника.
— Ты называешь это музыкой. Но никто, кроме тебя, не слышит в этом ничего, кроме боли и ужаса.
Скрипач заулыбался шире, глаза его блестели безумием.
— Конечно. Они не понимают. Даже вы, чужие, не понимаете. Но я слышу хор. И хор будет звучать, пока я жив!
Анджей присел на корточки напротив пленника и холодно посмотрел ему в глаза.
— А я покажу тебе, чем твоя «„музыка“» кончилась.
Он не стал говорить больше. Просто открыл поток памяти, и в ментальном фоне развернулись картины. Огонь, пожирающий биомассу. Твари, которые выли и корчились в пламени. Та самая «„скрипка“» с простреленной головой. Улей рушится, превращается в обугленные руины с прожаренной дочерна монокультурой…
Скрипач сначала застыл, потом вдруг истерично вскрикнул и дернулся вперед, будто хотел вцепиться в Анджея зубами. В тот же миг в ладони Нижинского вспыхнуло свечение — выстрел плазмоида угодил пленнику прямо в колено. Резкий запах паленого мяса ударил в нос, Скрипач завыл, захрипел, по радиотелепатическому каналу пронесся отчаянный вопль боли.
— Варвары! -заорал он, катаясь на полу. — Вандалы! Вы уничтожили величайшее произведение искусства! Вы убили симфонию, которую никто никогда больше не повторит!
Он бился, как одержимый, голос его срывался.
— Вы сломали хор! Сожгли орган! Вы — вредители! Примитивы! Свиньи в грязи, которым жемчуг не нужен!
Вадим смотрел на все это молча. Потом медленно повернул голову к Исаеву.
— Ну и что? Есть у тебя диагноз?
Исаев глубоко вдохнул, словно собирался, и сказал спокойным, почти профессорским тоном:
— Параноидная шизофрения с маниакальными элементами. Выраженное расстройство аффективного спектра. По сути, хронический психоз. Если переводить на нормальный язык: он абсолютно уверен в собственных бредовых идеях, считает их вершиной смысла, и любая попытка поставить это под сомнение вызывает у него бурю эмоций. С точки зрения психиатрии — классическая форма бреда величия, только трансформированная вирусом. Его суть — желание контроля и власти, замаскированное под «„творчество“». Вся эта риторика про музыку и симфонии — лишь оболочка. На деле он превращал людей в инструменты потому, что видел в них только материал. Он сам для себя дирижер, а все остальные — расходные детали для его оркестра.