Нижинский посмотрел на тело Скрипача и хмуро отметил про себя: он даже не надеялся взять этого психа живым. Но теперь перед ним лежал связанный, безоружный альфа — источник кошмара, слухи о котором разнеслись по всей европейской части бывшей России.
+Миссия завершена, город под контролем. Груз готов к транспортировке.+
— А с ульем как быть? -уточнил один из лейтенантов Защитника. — Нельзя оставлять этих бедолаг вот так…
Нижинский ни секунды не сомневался:
— Натаскайте сюда побольше дров, какого-нибудь горючего хлама, залейте бензином и подожгите.
Возражений не последовало. Когда колонна Единства организованно покидала город, высоко в небо поднимался черный столб дыма — последнее напоминание о творившихся здесь кошмарах. Больше Нижинского ничего в Пскове не держало, хотя часть подразделений осталась прочесать город в поисках выживших, каких-нибудь ценных припасов, оборудования.
Из обрывочной, разрозненной памяти местных ходоков и вмурованных в сожженный улей бедолаг Нижинский восстановил хронологию событий, как здесь все скатилось в ад.
В начале пандемии Псков жил в привычном ритме, предприятия работали, люди ходили на работу, учебу, гуляли, радовались жизни. По телевизору и радио звучали сводки: все под контролем, очаги заражения локализованы, военные работают. Но на самом деле все шло вразнос. Хронофаг распространялся не только через укусы, но и воздушно-капельным путем, система обрушилась за считаные недели.
Армия не собиралась защищать сам город. Военные части действовали строго по плану «„Заслон“», утвержденному еще до того, как прошлогодние события в Гонконге переросли в общемировую катастрофу.
Вооруженные силы отходили к заранее подготовленным районам безопасности, где концентрировались ресурсы и эвакуированное население. Псков в эту схему не входил. Людей оставили фактически на произвол судьбы.
Полиция, Росгвардия, остатки МЧС и добровольцы пытались что-то противопоставить. На улицах ставили блокпосты, патрули сперва отлавливали, затем уже отстреливали зараженных, местные предприниматели делились провизией, организовывали склады и нормированную раздачу. Несколько недель казалось, что удержаться еще можно.
Но зараженных становилось все больше. Хронофаг косил людей прямо в убежищах, даже среди тех, кто не контактировал с укушенными. Изоляция не помогала, в каждой группе рано или поздно появлялся больной, а за ним десяток новых. Страх перерастал в панику.
К середине лета город не был прежним. Целые кварталы опустели или начали превращаться в ульи. Те, кто еще сохранял волю к борьбе, объединялись в стихийные дружины, но силы были слишком неравны. Вскоре ряды ходоков пополнили развитые и прыгуны.
В воспоминаниях мелькали картины: полицейские кордоны, которые сметали орды зараженных первой стадии. Толпы людей у закрытых ворот в убежища, куда никого не пускали. Бесконечные похороны без гробов, просто ямы, в которые сбрасывали тела…
К августу Псков окончательно пал. В городе оставались разобщенные группы выживших, которые каждую ночь теряли кого-то из своих. Именно тогда и начал набирать силу будущий Скрипач, выдавая себя явно. Он лишь наблюдал, ждал, пока старый порядок падет окончательно.
Когда это произошло, на поверхность всплывать появляться новые лидеры.
Среди них и оказался тот, кого позже назовут Скрипачом. Сначала он почти не выделялся. Тихий, худощавый мужчина, одетый в старый фрак, бродил по городу с футляром за плечами. В памяти горожан он вызывал ассоциацию скорее с городским чудаком, чем с вождем. Но именно он сумел предложить то, чего не хватало остальным — иллюзию порядка.
Он собирал вокруг себя небольшие группы людей, играл для них на скрипке. Звуки были странные, слишком резкие, но действовали завораживающе. Люди утверждали, что во время музыки у них утихал страх, мысли становились яснее, а зараженные отступали.
Его начали слушать. В городе, где каждый день гибли и обращались десятки, сама по себе способность вызвать хоть какую-то надежду делала его центром притяжения. Вскоре у Скрипача появились последователи — будущие культисты, некий аналог омег Единства. Но с полностью подавленной волей. Они носили ему еду, защищали от всяких отморозков, приводили в общину новых людей.
Поначалу казалось, что он действительно хочет удержать остатки порядка. Его лагерь на территории филармонии стал убежищем для нескольких сотен человек, в том числе необращенных. Там распределяли провизию, ставили караулы, пытались наладить жизнь. Люди шептались, что «„этот музыкант“» особенный, что он слышит то, чего другие не слышат.
Но вместе с этим он все больше терял связь с реальностью. В обрывках памяти мелькали картины: как он убеждает людей участвовать в своих опытах, как культисты, ранее считавшие его спасителем, добровольно соглашались «„отдать себя музыке“».
Эти первые опыты стали точкой невозврата. Скрипач перестал быть просто музыкантом. Он начал превращаться в хозяина города, а его скрипка — в инструмент подчинения. Люди стали видеть в нем не чудака, а пророка новой эпохи, и это закрепило его власть сильнее любого оружия.
Чем дольше Анджей вглядывался в обрывки памяти, тем тяжелее становилось дышать, возникла не иллюзорная тошнота. Хроника последних месяцев выглядела не как жизнь города, а как погружение в ад, созданный руками одного человека.
Сначала Скрипач проводил опыты на выживших с окраин. Тех, кто попадал в его лагерь по неосторожности или был схвачен культистами, он превращал в материал. Люди пропадали без следа, и лишь изредка находили их обглоданные кости у стен филармонии. Но постепенно жертв стало слишком много, чтобы скрывать очевидное.
Дальше хуже. Он переключился на своих. Фанатиков, которые служили ему верой и правдой, он стал «„вознаграждать“» новой участью.
Кто-то еще пытался возражать, но тогда Скрипач придумал свою «„симфонию“». Он начал соединять людей в отвратительные конструкции. В памяти всплывали сцены. Несколько мужчин, сшитых за живо в единый торс, кожа перетянута, ребра прорезаны наружу. Женщины, сросшиеся позвоночниками, ползущие как многоножки и орущие всеми глотками одновременно. Ребенок, у которого нижняя часть тела была разорвана и превращена в подобие змеиного хвоста…
Их крики не смолкали. И самое страшное, это не были просто звуки. В ментальном фоне эти крики звучали еще громче: мольбы, отчаяние, безумие. Каждый новый «„инструмент“» Скрипача вопил сразу в двух мирах — реальном и ментальном.
Филармония стала местом пытки. Ее стены дрожали от воя, люди, которых вживляли в биомассу, оставались живыми месяцами. Они корчились, сгнивали заживо, но все еще продолжали «„петь“». Для Скрипача это была музыка. Он говорил, что только через страдание можно достичь чистого, идеального звука.
Скоро от его культа ничего не осталось. Всех, кто звал его «„спасителем“», он перемолол и вплел в свой хор. В воспоминаниях мелькало лишь одно — пустота в городе. Улицы опустели не потому, что люди ушли. Их просто больше не было.
Нижинский оторвался от этого потока и понял, что Скрипач действительно остался один. Один среди своих творений, окруженный «„симфонией“», которую никто больше не мог слушать. И, пожалуй, именно это было самым жутким — он не считал себя чудовищем. Он считал себя композитором, который рано или поздно отправится в мир с гастролями.