Нижинский поднял руку, и взвод ульевых штурмовиков направился за ним. Солдатам Единства предстояло первыми прорваться внутрь. За ними шли омеги.
Филармония открывала свои «„двери“» неохотно. Биомасса пыталась сомкнуться, но шквал свинца и биосигналы с примитивной командой «„не тронь“» слегка ее угомонили. Воины шаг за шагом продвигались внутрь душных помещений, зная, что за этими стенами их ждет нечто хуже, чем обычные зараженные.
Внутри филармонии воздух был густой, влажный, пах гнилью и кровью. Свет подствольных фонарей выхватывал картины, от которых даже у закаленных ульевых воинов перехватывало дыхание.
По обе стороны коридора в стены были вживлены люди. Десятки деформированных тел, сросшихся с биомассой. Их лица искажали крики, глаза бегали в разные стороны, рты разевались в бессмысленных попытках позвать на помощь. Но настоящий ужас был не в звуке, а в ментальном фоне. Все они синхронно молили об одном: убейте.
Этот хор отчаяния пробивал их броню людей Единства и резал изнутри. Нижинский поднял руку, сжав кулак, заставляя группу собраться, и двинулся вперед первым.
В следующем коридоре на них бросились твари. Первым в прыжке вылетел мутант-прыгун, за ним еще два. Их тела были искажены, лапы удлинены, а кости пробивались сквозь кожу, превращаясь в шипы.
За ними выползла многоножка — изломанное тело, составленное из женских торсов, сросшихся друг с другом. Она передвигалась, сгибаясь и хрустя костями, а десятки рук скребли по полу, таща ее вперед.
Последним из тени вывалился человек-волынка. Брюшная полость разрезана и натянута, кишки перекинуты в стороны, из разорванных ребер торчали костяные трубки. Когда он дернулся, из труб вырвался протяжный вой, будто кто-то надувал инструмент.
Отряд встретил их шквальным огнем. Автоматы, пулеметы, гранаты — все слилось в один ритм. Двоих ульевых воинов прыгуны успели порвать на части, но остальные воины не дрогнули и продолжили стрелять, пока тварей не превратили в изрешеченный фарш.
Один из прыгунов прорвался ближе всех. Нижинский поднял руку, и в ней вспыхнуло пульсирующее свечение. С пальцев сорвался сгусток плазмы и ударил прямо в голову мутанту.
Эффект был мгновенный. Сфера прожгла череп, а затем словно вскипятила содержимое. Кожа и кости почернели, пар вырвался из глазниц и рта, запахло вареным мясом. Прыгун дернулся, рухнул и не пошевелился.
— Не расслабляться, -коротко сказал Нижинский, проверяя бойцов.
Большие двери зала филармонии поддались не сразу. Пришлось проламывать вручную. Когда с препятствием разобрались, бойцы шагнули в главный зал и замерли.
Сцена, открывшаяся им, выбивала почву из-под ног, заставляла думать, что это кошмарный сон.
В центре возвышался трон, слепленный не из дерева и камня, а из человеческих тел. Женские фигуры, связанные между собой биомассой, образовывали спинку и подлокотники. Руки и головы тянулись вверх, превращенные в замысловатый узор, лица были застывшими масками боли. Каждая из них еще дышала, тела судорожно вздрагивали, грудные клетки еле заметно поднимались.
На этом троне сидел сам Скрипач. Худощавый, невзрачный человек в потрепанном фраке, напоминающем концертный костюм. Лицо узкое, кожа серая, под красными глазами черные круги. Взгляд горел тусклым, но неугасимым фанатизмом. Он выглядел как блеклый музыкант, но ментальный фон выдавал в нем абсолютное чудовище. Из его сознания исходили образы, бьющие в головы штурмовиков: залы, заполненные сотнями тел, поющими в унисон, улицы, где стоны и крики превращены в хор, идеальная симфония боли, которую он стремился создать.
В руках Скрипач держал инструмент. Это была девушка или то, что от нее осталось. Ее тело было искривлено, ноги вытянуты назад и вросли в подставку, руки срослись в гриф, голова запрокинута назад, рот раскрыт в беззвучном крике. Из груди торчали четыре толстые жилы, натянутые как струны. Скрипач водил по ним смычком, сделанным из кости, и звуки, вырывающиеся наружу, были не музыкой, а визгом, раздирающим уши.
Телепатический фон синхронизировался с этим звуком. Каждый аккорд прожигал мозг, посылая видения — лица, кричащие в унисон, тела, сплетенные в один гигантский хор; мысль о том, что лишь через страдание можно достичь идеальной гармонии.
Ульевые воины вздрогнули. Несколько человек едва не упали на колени. Нижинский стоял твердо, но его нутро сжалось. Перед ним был не просто безумец, а отбитое наглухо чудовище, которое готово превратить весь мир в свой «„оркестр“». Пророк был прав, Скрипач хуже любых федералов, хуже Единства…
Альфа поднял голову. Его взгляд был пуст, но в ментальном фоне прозвучала ясная мысль:
+Вы мешаете мне довести симфонию до совершенства.+
Зал наполнился гулом стонов, стоны сливались в аккорды, аккорды переходили в вой. Живая скрипка зазвучала громче, жилы натянулись, и звук словно выдирал куски сознания у тех, кто находился рядом.
Даже для тех, кто видел ужасы пандемии, это было слишком. Ульевики начали стрелять по орущим телам, чтобы заглушить крики, но звук не стихал, Скрипач продолжал играть. Нижинский сам чуть не поддался желанию пустить уроду пулю промеж глаз…
— Ты больной ублюдок, -сказал он спокойно, без крика.
Скрипач улыбнулся с дрожью в губах, но с фанатичной радостью в глазах.
— Даже вы меня не понимаете. А остальные и подавно. Я единственный, кто способен создать симфонию совершенства.
Его пальцы дернули жилы сильнее, и «„скрипка“» заорала в унисон с плачем живого трона. Воины вокруг застонали, у двоих пошла кровь из носа.
Нижинский не стал отвечать словами. Он ускорил шаг, поднял автомат и со всего размаху ударил прикладом по голове Скрипача. Тот дернулся, смычок выпал из руки, звук оборвался. Безумные образы мгновенно исчезли, как будто кто-то выключил усилитель.
Скрипач завалился на бок, обмяк, но оставался жив. Нижинский коротко махнул рукой, и ульевые воины сразу бросились вперед. Его связали цепями, нацепили несколько пар наручников и сверху замотали в толстую фольгу -изолятор для сигналов.
В зале воцарилась повисла тяжелая тишина. Только живая скрипка еще дергалась, но один из бойцов выстрелом оборвал ее мучения.