До второго блокпоста добрались через двадцать минут. Та же картина: бетонные блоки, шлагбаум, пулеметы. Разведчики предъявили бумажку, охрана бегло посмотрела и махнула рукой: проезжайте.
— Слушай, Миш, -заговорил Савельев, когда снова поехали. — Ты ведь тоже ожидал, что нас хотя бы обшмонают? А тут как на границе в мирное время.
— Ага, только вместо паспортного контроля — мутанты, -буркнул Руденко.
Каплан молчал, но взгляд у него был тяжелый. Все это не вязалось с их картиной постапокалипсиса. Где хаос, где бандитские засады с ордами ходоков? Здесь же все выглядело слишком… организованным.
Когда Петрозаводск показался из-за поворота, разведчики притихли. Город жил. На улицах патрули из омег, в переулках мелькали фигуры развитых и прыгунов. Даже ходоки, стоящие цепями вдоль баррикад, не кидались ни на кого, только прожигали хищными взглядами машину. На крышах блестели солнечные панели, вращались кустарные ветряки.
У одного из домов вспыхивали факелы, омеги срезали биомассу и прожигали стены огнеметами. На соседней улице тянули новые кабели, грузовики свозили стройматериалы.
— Вот это номер, -присвистнул Руденко. — У нас от Мурманска чуть отъедешь — или зомби, или мародеры. А тут стройка.
— Стройка муравейника, -заметил Каплан. — Смотри, кто работает. Вон те мужики обычные. А рядом эти твари в броне. Все вместе.
— Порядок, мать его, -пробормотал Савельев. — Только какой ценой?
Нужный адрес оказался в панельной девятиэтажке на окраине. Поднялись на третий этаж, постучали. Дверь открыл мужчина лет сорока пяти, усталый, но собранный. Сразу пригласил внутрь:
— Проходите, фраера, чайник уже кипит.
Это была кодовая фраза. В квартире пахло сушеной рыбой и дешевым чаем. На столе — кружки, несколько банок консервов. Все выглядело почти по-домашнему, что само по себе было странно.
— С дороги небось устали, -сказал хозяин.
Каплан сел напротив, сделал глоток из кружки. Несколько наводящих вопросов — имена, детали прошлого, пароли. Все совпало, связной настоящий.
Жилплощадь встречала странным ощущением застывшего времени. На подоконниках пожелтевшие пластиковые цветы, в углу старый ковер, аккуратно подбитый гвоздиками, чтобы не сползал. Мужчина, назвавшийся Семеном, расставил перед гостями кружки, сам налил чаю из потрепанного заварника. Все это было так… по-обычному, что даже настораживало. Снаружи город, кишащий мутантами и патрулями, а здесь уют советской кухни. Каплан первым нарушил молчание:
— Ну что, Семен… как оно тут после конца света?
Собеседник медленно провел рукой по лицу. В его движениях была усталость человека, который слишком многое повидал.
— По-разному. Сначала хаос. Город разваливался, власть исчезла, люди друг друга жрали. Потом он пришел со своей бригадой. Этот Пророк… или как вы там его называете? У нас Странник.
Савельев подался вперед:
— И что изменилось?
— Все, -коротко ответил Семен. — Зараженных подчинил. Бандитов в петлю показательно. Народ начал в омег превращать. Мол, чтоб никто больше не боялся за завтрашний день. Улицы очистили, электричество кое-где наладили, порядок навели. Сначала думали, хуже некуда, а оказалось… жить можно.
Руденко прищурился, с нажимом спросил:
— А сам ты чего ж тогда не с ними, раз все так шоколадно?
Семен поставил кружку, взгляд у него стал твердым.
— Потому что мне не нужна жизнь в муравейнике. Там в их Единстве нет «„я“„, есть только “„мы“». Вроде и свобода на словах, а на деле все под одним знаменем. Людей делают стадом. Да, не убивают, не мародерят, но и самим собой ты уже не остаешься.
Волошин кивнул, делая вид, что принимает его слова как есть, хотя внутри все фиксировал: значит, в городе есть и недовольные, пусть и молчат.
— Странник сам в городе часто бывает? -спросил он осторожно.
— Видел пару раз, -ответил Семен, глядя в окно. — Высокий, весь в броне, словно кожа в панцирь превратилась. Говорят, он может через любого зараженного смотреть, будто глаза у него везде. Штаб у него вроде в северной промзоне. Но чаще скрывается. Не потому, что боится… наоборот. У него всегда свита: омеги, воины, эти… мелкие крылатые… Ну, вы их увидите.
Савельев вставил с усмешкой:
— И что, все ему молятся, как богу?