– Соколова срочно в корму! С инструментом.
– С аварийным?
– С музыкальным!
Через несколько минут распахнулась круглая переборочная дверь, и через комингс перелез Соколов, держа гармошку под мышкой.
– Играй здесь!
Соколов понял. Присел на красный барабан буй-вьюшки, пристроил гармонь на коленке, прислушался на секунду к грохоту волн над головой и развернул мехи.
Басы и пищики так явственно выговаривали слова, а слова – немудреные, матросские, щемящие – так ладно ложились на водяные вздохи океана, на тарахтенье гребных винтов, взрезающих то волну, то воздух, на скрипы и стоны лодочного металла, что казалось, стародавняя песня только-только рождается и никто ее еще не слышал, кроме нас, да и не услышит, она так и останется здесь, в стальной бутыли прочного корпуса, в ревущей Атлантике, за тридевятым горизонтом.
Соколов знал, что играть. С верхнего яруса свесилась одна голова, другая… Вот уже кто-то сел – заскрежетала матрацная сетка. Кто-то яростно трет виски, выгоняя качечную одурь. Поднялся и хозяин гитары. Ревниво покосился на пришельца из другого отсека, выждал, когда гармонист примолк, и ударил по струнам:
Носок тяжелого ботинка – «прогара» – отбивал лихой ритм по стальному настилу. Гитариста придерживали за плечи, чтобы не сбросило с койки. Пальцы его перебегали по грифу, словно сноровистые матросы по бушприту парусника. Гриф-бушприт ходил враскачку – гитара тоже перемогала шторм вместе с черным веретеном субмарины.
На койках зашевелились, задвигались. «Санитарная теплушка» превращалась в боевой отсек.
Я возвращаюсь на центральный пост. Лодку по-прежнему выворачивает из моря, как больной зуб из десны. По-прежнему ломит виски, каждое движение дается с трудом, точно опутан по рукам и ногам тягучими жгутами. Но на душе легче: я не лежу ничком, одолел себя и качку, я что-то делаю…
– Где командир? – спрашиваю у штурмана.
Васильчиков кивает: вверху, на мостике. Лезу по мокрому скользкому трапу. Мрак в обтекателе рубки слегка рассеян подсветкой приборов. Толстые стекла глубоководных кожухов чуть брезжат желтоватым светом. Различаю под козырьком фигуры Абатурова и Симбирцева. Курят, пряча от брызг огоньки сигарет в рукава канадок. А может, по привычке соблюдают светомаскировку. И на минуту кажется странным, что в такой вселенский шторм, когда всякая живая душа, очутившаяся в этой бушующей пустыне, должна радоваться любому огоньку в кромешной мгле, надо от кого-то таиться.
Мы идем в район несения боевой службы – в Средиземное море. Чтобы добраться до него от берегов русской Лапландии, из-за Полярного круга, нужно обогнуть Скандинавию, пройти между Фарерскими островами и Исландией (Фареро-Исландский рубеж) в Северную Атлантику, а оттуда через всегда штормовой Бискайский залив, снискавший себе мрачную славу кладбища кораблей, подойти к Гибралтарскому проливу. На все про все уходит без малого месяц. Это в том случае, если переход открытый, то есть не надо прятаться днем под водой от противолодочных самолетов и надводных кораблей. Не надо скрытно преодолевать противолодочные рубежи – Нордкап-Медвежий, Фареро-Исландский… Каждый из них – это ворота в Атлантику, а ворота всегда под охраной.
Впервые этой охраной англо-американцы озаботились в годы Второй мировой войны. Тогда союзная авиация охотилась в этих местах за немецкими подводными лодками, чтобы не подпустить их к конвоям, идущим в СССР. Сегодня они ищут нас, чтобы не пропустить нас незамеченными в Центральную Атлантику, где теперь проходят главные морские пути снабжения войск НАТО. В случае военного конфликта американцы включат в действие систему освещения подводной обстановки – SOSUS. Это многочисленные гидролокаторы и шумопеленгаторы, протянувшиеся под водой на тысячи миль от Шетландских остров до Фарерских, а оттуда до Исландии.
А у нас впереди – Гибралтар. Вот уж и штурман распял на прокладочном столе карту Средиземного моря – моря посредине земли. На здешних берегах родились все главные боги человечества – Ра, Осирис, Зевс, Христос, Яхве, Магомет… Здесь родились люди, начертавшие имена своих богов и героев на звездном небе, папирусе, пергаменте. Они сочиняли мифы, не подозревая, что сегодняшняя явь во многом превзойдет фантазию древних. На острове Крит обитало под землей кровожадное чудовище Минотавр. Сегодня под каменными складками острова Таволара обитают в подземных укрытиях атомные минотавры – американские атомарины.
Средиземное море – хоровод континентов: Европа, Африка, Азия сцепили полуострова, как руки вокруг лазурной чаши. С некоторых пор эта чаша стала сродни той, что испил Сократ. Только вместо цикуты – уран лодочных реакторов, американских, английских, французских…
Гибралтарский пролив – парадный вход в Средиземное море. Когда-то был единственным. Теперь в Средиземное можно войти и через Суэцкий пролив из Красного моря; можно и через проливную зону Босфор-Дарданеллы, но Черное море географически считается частью Средиземного. Главные врата, как и положено любым главным воротам, охраняются днем и ночью. И прежде всего англичанами, вот уже триста лет как захватившими скалу Гибралтар, на которой устроили мощнейшую военную, морскую и авиационную базу. По стародавнему договору между Англией и Испанией было решено считать, что «несомненное право» Британии распространяется на расстояние двух пушечных выстрелов между британскими и испанскими фортификациями, и эта территория рассматривалась в качестве «нейтральной». Так или иначе, но испанцы вот уже третий век пытаются оспорить этот договор и выдворить британские войска со своей территории. Испанцы считают себя полновластными хозяевами Геркулесовых столбов, и хотя проливу придан международный статус, ведут контроль за проходом судов точно так же, как и англичане. Нас это касается в той части, что, обнаружив «русскую подводную лодку», входящую в Средиземное море, испанцы сообщат об этом не англичанам, а, скорее всего, в штаб 6-го флота НАТО. В НАТО Испания не входит, но союзнические отношения поддерживает, поэтому нам надо сторониться и испанских сторожевиков, и британских фрегатов, и американских самолетов. Даже если Москва разрешила нам открытый проход, лучше не попадать лишний раз под «колпак Мюллеру». Иначе подготовят нежелательное рандеву в точке погружения, и попробуй потом оторваться от неприятельского слежения.
В Гибралтарском проливе на разной глубине течения направлены в противоположные стороны. Поверхностное течение в среднем приносит из Атлантики в Средиземное море 55 198 км3 воды за год (при средней температуре +17 °C и солёности выше 36 ‰). Глубинное течение приносит в Атлантический океан 51 886 км3 (при средней температуре +13,5 °C и солености в 38 ‰). Разница 3312 км3 обусловлена по большей части испарением с поверхности Средиземного моря.
По берегам Гибралтарского пролива расположены обрывистые скальные массивы, которые в древности назывались Геркулесовыми столбами, – Гибралтарская скала на севере и Джебель-Муса на юге.
Движение судов в проливе столь же напряжено, как движение фур по шоссе между торговыми центрами. Танкеры – в грузе и порожняке – проходят в обе стороны, направляясь почти ко всем континентам мира. Надо успеть безопасно проскочить в их бесконечной череде. Сейчас нам помогает поверхностное течение: Атлантика как бы вливается в чашу Средиземного моря (выливается из пролива глубоко под водой, что тоже приходится учитывать при скрытном прохождении). Как мы ни маскировались под рыбака (включали только ходовые и топовый огни), к нам все же подвалил кургузый испанский сторожевик американской постройки и «обнюхал» всей своей радиоэлектронной чуйкой.
Ну да, советские мы, идем по своим делам в Средиземное море, никого не трогаем, никому не мешаем! И ты сгинь, не мешай нам! Испанец прочитал наши мысли и сгинул. Теперь оставалось гадать: донесет американцам, не донесет? Своим-то точно доложит. А раз выйдет в эфир, то и американцы узнают.
В немецком фильме «Лодка» (Das Boot) подводная лодка U-96 пытается скрытно пройти через Гибралтарский пролив, чтобы проникнуть в Средиземное море и достигнуть берегов союзной Италии. Британцы перекрыли пролив мощнейшей противолодочной обороной. По сюжету лодка была обнаружена противником, получила повреждение и после экстренного погружения провалилась на 280 метров, превысив расчетную глубину погружения. Однако ее корпус выдержал огромное давление, после ремонта на грунте лодка всплыла и смогла вернуться на базу. В годы Второй мировой такие эпизоды случались здесь не раз…
Мы благополучно входим в «прихожую» Средиземного моря – море Альборан. Отсюда нам идти представляться командиру 5-й эскадры, в распоряжение которого мы прибыли, представать на проверку его штабом, а потом скрытно занять свой позиционный район. Его нарежут нам московские стратеги.
С Богом!
В мичманскую кают-компанию, или старшинскую, где вместе с семью койками сотоварищей находилось и его, марфинское подвесное ложе, Костя почти не заходил. Глыба еще не прожитого походного времени давила в унылой тишине старшинской с особой силой. Здесь почти не разговаривали, обменивались односложными репликами лишь за общей трапезой. Мичманы, сломавшие не одну автономку, зная, как осточертеют они друг другу к концу похода, избегали пока слишком тесного общения, пытаясь оттянуть хотя бы на месяц неизбежные свары, склоки и прочие проявления того, что на научном языке называется признаками психологической несовместимости. Даже добродушный «трюмач» Ых – Степан Трофимыч Лесных – и тот поостыл к Косте, даром что распевали вместе «Вологду-гду»; сидел в своем закутке и мастерил из эбонита модельку лодки. Один лишь штурманский электрик Фролов приставал ко всем с праздными разговорами. Человек начитанный и острый на язык, он почему-то сразу невзлюбил Марфина, а заодно и его кулинарную продукцию.
– Рагу отдай врагу, враг с горя околеет, – упражнялся Фролов в остроумии за столом – за завтраком, обедом, ужином. – Щи сернокислотные… Суп а-ля гастрит…
Шут с ними, с подначками. Костя человек не гордый. Но ехидный электрик дознался, что Костина жена осталась под одной крышей с соседом-лейтенантом, и принялся изводить кока нарочно подобранными песенками.
– «В нашем доме поселился замечательный сосед…» – мурлыкал Фролов, поглядывая на Костю, и, не допев одну, начинал другую: – «Я от солнышка сыночка родила…», «С любовью справлюсь я одна, а ты плыви за бонами…»
Марфин бледнел, уходил в кормовой отсек и там долго и тщательно вострил на электроточиле топорик для разделки мяса. За какую-нибудь неделю он сточил его до самого обуха, чем навлек на свою голову гнев помощника командира: