Может, и в самом деле махнуть в Ниццу?!
В Инюрколлегии я за полчаса решил все дела: к большому удовольствию местных клерков, поставил с дюжину подписей на многочисленных бумагах – и дедовский дом на Лазурном берегу отошел в собственность Советского государства. Живи и крепни, родная держава! И никакой полковник Барабаш не вправе мне указывать, как распорядиться личной собственностью. Все! Нет у меня больше никакой порочащей недвижимости за рубежом!
Выполнив все просьбы и наказы, лечу обратно, в мир совсем иной, на Север, в родную гавань…
Она всегда рядом, эта Гавань Смерти. И в тысячеверстной дали от нее я чую ее за плечом, за спинкой ресторанного кресла, за изголовьем любовного ложа, за изнанкой безмятежного сна. Где бы ты ни скрывался от ее притяжения в Москве, как бы ни пытался забыть, ни стальная дверь дома, ни мамина молитва, ни коньячный кураж ни на йоту не ослабят ее грозной власти. Я всего лишь вольноотпущенник, москвич на час. На мне незримое клеймо: «Северодар. 4-я эскадра. Подводная лодка Б-410».
И когда тебе пришлют «черную метку» в виде срочной телеграммы или пролетит последний час отпуска, даже вкус прощального поцелуя не истает на губах, как могучая сила проволочет тебя по воздуху на мрачные брега сей тайной заводи… Только и ахнешь про себя: «О господи, я снова здесь!..» Будто продал душу или проклял тебя кто. Но это – мое. Навсегда.
Шереметьево. Суета бывшего международного аэропорта. Никто из попутчиков, соседей по очередям, по автобусным и самолетным креслам не подозревает, что ты летишь, хоть и вместе с ними, на Север, но в особую зону, в тайное тайных. И в голову никому не придет, что ты – служитель этого подводного аида, возвращающийся на свою галеру, что ты торопишься в стальную камеру отсека…
Они беспечно снуют рядом с тобой, спрашивают у тебя то время, то зажигалку, то дорогу в буфет, они жуют, пьют кофе, читают рядом с тобой, скучают, не догадываясь ничуть, что все они на самом деле следуют по неведомой для непосвященных Аппиевой дороге, по via combusta, Дороге Сожженных Мостов и Проданных Душ, что все эти залы ожидания и пассажирские салоны – это преддверие к Гавани Смерти, в которую, конечно же, они никогда не попадут и даже не узнают о ней, потому что на одном из поворотов, развилок, пересадочных узлов ты, не замеченный никем, шагнешь в сторону от общего потока, сядешь в автобус без номера, но по известной лишь тебе примете, и пойдут, пойдут мелькать шлагбаумы и караульни – первая стража, вторая, третья… Всего минуешь ты их шесть, прежде чем попадешь в свой засекреченный город, в свое опечатанное подводное жилище.
Сначала матрос в черном кожухе и валенках c галошами строго глянет в твои документы, и первая стража – КПП Северного флота – опустит натянутую цепь под колеса автобуса, и ты въедешь в закрытую страну под названием КСФ – Краснознаменный Северный флот. Вторая стража – пограничная – у турникета на морском вокзале Североморска. Бдительный погранец сверит припечатанное к удостоверению личности фото с твоим лицом. Проходи!
Третья стража проверит тебя на выходе из катера в Северодаре – а есть ли у тебя штамп на въезд в закрытый город? Есть.
Четвертая стража остановит тебя в дверях проходной будки у стальных ворот эскадры: «Предъяви пропуск в развернутом виде!» Предъявляю. Проходи!
Пятая – преградит путь у самого трапа на подводную лодку. Полусонный матрос в драном полушубке с укороченным автоматом на перевес вяло окликнет:
– Товарищ капитан-лейтенант, кому и как о вас доложить?
– Дуняшин, ты что, спишь, что ли? Не узнал?
– Виноват! – конфузится первогодок, отступает в сторону и жмет на тангенту сигнального звонка.
Ты ступаешь на обледенелую палубу и, козырнув флагу, влезаешь в узкую рубочную дверь, затем взбираешься по стальным ступенькам, словно на помост железного эшафота, на рулевую площадку, посреди которой зияет жерло стального колодца – вход в подводную преисподнюю, и ты лезешь по вертикальному трапу внутрь лодки, внутрь гавани, и вода над твоей головой не смыкается только потому, что разъята развалом овальных бортов… Там, у нижнего среза входной шахты, тебя встречает последняя – шестая – стража: дежурный по кораблю с черной флотской кобурой на черном ремне, опоясывающем китель. Лейтенант Весляров записывает твое имя в журнал Центрального поста: «На подводную лодку прибыл капитан-лейтенант Башилов…»
Все. Кончен путь из москвичей в варяги. Ты пронесся по воздуху, аки демон с серебристыми самолетными крыльями за спинкой кресла. И пыль Арбата и Сокольников слетает с твоих ботинок на черный резиновый коврик второго отсека. И скомканный билетик московского трамвая летит в мусорную кандейку – пустую банку из-под огнеопасной «регенерации». И ты открываешь дверцу своей каютки и, пригнувшись, втискиваешься между диванчиком и рундуком, привычно бьешься лбом о маховик аварийной захлопки, торчащей с подволока, и окончательно приходишь в себя.
Слава богу, я – дома.
Там, в Москве, я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду жить такой странной жизнью: без выходных, без личного времени, в судорожной спешке – успеть, успеть, все успеть до выхода в большие моря… Время мое принадлежало кораблю и экипажу безраздельно. И только тогда, когда в казарме зажигались синие плафоны-ночники и в спину мне козырял дежурный по команде, я сбегал по бетонным ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом в сторону города слабеет силовое поле подплава, отпуская нервы и сердце.
Ночь и снег. Снег и ночь. Белизна и темень. Чистота и тайна. Я иду к ней… Наш нечаянный роман обречен. Она собирается уезжать из Северодара. Навсегда. На другой край земли – домой, на Камчатку, к маме. А я ухожу в моря. Надолго. Когда вернусь, подрастут деревья и дети, построят новые дома, изменится мода, отпечатают новые календари… Нас разносит в разные полушария Земли – ее в Восточное, меня – в Западное. Мы невольно станем антиподами. Даже наши письма не смогут найти нас. И почтальоны, это уж точно, «сойдут с ума, разыскивая нас».
Будь нам по семнадцать лет, мы бы отдались прекрасной игре в разлуку и верность. Но нам не семнадцать. И мы дожигаем наши железнодорожные свечи – сколько еще их осталось там, в пачке? – с мудрым спокойствием.
Ее комната не уютнее гостиничного номера. Временное пристанище: криво висящая книжная полка, протоптанная до древесины дорожка на грубо крашенном полу, случайная казенная мебель. И только ровные ряды красных кухонных жестянок с эстонскими надписями да керамический сервиз, который она расставляла на столе завораживающе красиво, говорили о том, что Королева Северодара знавала иную жизнь. И еще свеча – квадратная, фиолетовая, полуоплывшая от былых возжиганий – немо свидетельствовала о более счастливых временах.
Из окна ее, обклеенного по щелям полосками старых метеокарт, сразу и далеко открывается горная тундра, такая же дикая, первозданная, как и миллионы лет назад. Один каменный холм, гладкобокий, кругловерхий, вползал, натекал или стекал с точно такого же другого лысого холма, облепленного осенью лишайниками, зимой – снежными застругами, весной – перьями линяющих чаек.
Другое ее окно выходило на гавань. Пейзаж здесь прост: корабельная сталь на фоне гранита. Оскалы носовых излучателей отливают хищным блеском лезвий и взрывателей. Смотря в это окно, я всегда ловил «взгляд» нашей подлодки – пристальный, немигающий взор анаконды: «Возвращайся скорее! Твое место – в моем чреве».
Лю не спрашивала, когда я приду в следующий раз. Знала, что мне это неизвестно так же, как и ей. Кто бы мог сказать, куда и насколько мы уйдем в ближайшие два часа? И когда вернемся в гавань? И когда отпустят дела?
Ей ничего не надо было объяснять. Она знала, какой жизнью живет подплав. Хотя порой и она не догадывалась, чего мне стоило переступить ее порог, какой шлейф невероятных случайностей – серьезных и курьезных, роковых и нелепых – тянулся за моей спиной от ворот подплава.
И всякий раз это было вожделенным чудом, когда посреди погоняющих друг друга служебных дел, сцепленных без разрывов, как звенья якорь-цепи, – из построений, проворачиваний механизмов, погрузок, перешвартовок, совещаний, дифферентовок, политинформаций, тренировок, – вдруг возникали ее стены, ее лицо, ее глаза… Оно недолго длилось, это призрачное счастье, – считаные часы, а то и минуты: до стука посыльного в дверь, до тревожного воя сирены, до отрезвляющего пения «Повестки»… И снова грохотала нескончаемая якорь-цепь срочных горящих дел: ремонты, зачеты, собрания, медосмотры, учения, дежурства, наряды, караулы, выходы в полигоны… Мы сверяли свое время по разным стрелкам: она – по часам, я – по секундомеру.
Мы могли видеться только по ночам, и потому встречи наши, украденные у сна, казались потом снами… Днем же спать хотелось, как зеленому первогодку. Сон подкарауливал меня в любом теплом и покойном месте, чаще всего на общих подплавовских собраниях и совещаниях…
Получалось так, что мы вообще не имели права встречаться, ибо любой мой час принадлежал службе, кораблю, экипажу. Даже будь я существом абсолютно бессонным, и то бы не успевал делать того, что требовали от меня директивные письма, приказы, наставления, уставы, инструкции… В те считаные часы, которые мы проводили вместе, я бы – суди меня суровое начальство – мог сделать как раз то, что должен был исполнить месяц назад: составить «план реализации замечаний» или заполнить «журнал учета чрезвычайных происшествий»… Разумеется, никто не заставлял меня корпеть по ночам над карточками учета взысканий и поощрений или сводками о наличии… Но в подсознании все же тлела вина перед кораблем, перед службой, она тайно жгла, и оттого наши встречи были еще желанней.
К весне в Екатерининской гавани становится тесно. Из дальних морей и из ближних фиордов сползаются к родным причалам подводные лодки, сбиваются в стаю, словно угри, готовясь к долгому переходу в теплые моря. Уходят на боевую службу и возвращаются бригадами – по 9—10 лодок одновременно.
Вопли чаек. Взвизги сирен. Мерный топот матросских сапог. Строй в бушлатах, в шинелях, в пилотках марширует по доскам причала. Лейтенант-строевода налегке, в кительке и в обмятой, грибом, фуражке шагает сбоку, ежась на свежем морском ветру. На чумазых скулах матросов, на мальчишеском лице офицера ярые блики апреля. Непривычное солнце – ох долга ты, полярная ночь! – пляшет на горных снегах Екатерининского острова, на красных глыбах гранита, пересверкивает на зеленой ряби воды, греет черные лбы рубок и слепяще вспыхивает на блескучем титане округлых носов. Лодки, черно-красные, как паровозы, сипят и попыхивают зимогрейным паром.