«Война, война, война…» – бухают дизеля, накачивая в лодку электрическую силу.
Ну война… А разве мы не готовились столько лет к ядерному самосожжению? А разве не горели на здешних берегах скиты со староверами, предававшими самих себя «огненному воскресению», чтобы не попасть под власть супостата?
А разве уже не горела вода в этой гавани вместе с кораблями, словно жертвенная чаша Марсу и Посейдону? Две мировые войны пронеслись над этим странным городом, и он спокойно ждал третью. У этих причалов уже стояли подводные лодки, на чьих рубках красовались смертные цифры.
Передается ли ножнам от кинжала трепет сердца, пронзенного им? Передалась ли этим черным привальным брусам дрожь субмарин, выпустивших гибельные торпеды для сотен людей? Что, если души всех торпедированных моряков и пассажиров витают над этой гаванью, приютом убивших их подводных змей, и мстят, мстят, мстят и им, и городу, накликая бури и ураганы, взрывы и эпидемии, порчу и коррозию…
Неотмоленный город… Разве что сопка отмолена, на которой стоит сруб оскверненного храма, перестроенного в штаб береговой базы. Да и та больше похожа на Голгофу, чем на спасительный Арарат…
А море жило своей жизнью: приходило и уходило, повинуясь лунным зовам, куталось в туманы и пламенело в закатах, стекленело в штиль и вздымалось в шторм. Оно жило в полном согласии со скалами и ветрами, звездами и луной, с космосом наконец, но не с людьми. На что людям, собственно, было наплевать.
Ночная гавань кажется бездной. И небо выше, и тишина зловеща…
Черные в ночи горы обсыпаны снегами и звездами. В черной чаше гавани, посвечивая в черную воду якорными огнями, сбились у черных причалов черноспинные желтоглазые рыбины. Они тихо дремлют в родной заводи. Только желтым рысьим огнем горят прорези глаз на узколобых рубках. В них желтая тоска по большим морям, по срочным погружениям, по торпедным атакам, по чужим берегам и жарким странам.
В черном зеркале гавани – ручьи отраженных огней, они дрожат на ряби, слабый ветер тихо их извивает. И тишина под всеми бортами, над гаванью, над городом.
Глубинная.
Подзвездная.
Великая.
Вселенская.
Это не просто беззвучие. Это осмысленная затаенность.
Слушание.
Внимание небу.
Тайная вечеря потаенных кораблей, их тайный молебен богу морской войны. Месса поднятых антенн и перископов.
Звезды на воде, как на гадальном зеркале, – чуть покачиваются. Что, что они предвещают этим кораблям, этому городу, этому миру?
На причале – клубок моторных ревов. Всю ночь наша лодка будет заряжать аккумуляторные батареи. Выхлопы дизелей туги и гулки, как быстрые удары в турецкие барабаны. Рядом ревет КрАЗ-автокран. Сверху – с неба, из-под граненых полярных звезд – истошный вой ночного ракетоносца. Торопливые всполохи сварки.
Синие молнии, словно театральные мигалки, выхватывают из темноты разрозненные фазы движений; и оттого все вокруг лихорадочно скачет, пляшет, дергается: матросы, бегущие по причалу, торпеда, скользящая по лотку, огни, летящие над морем.
В грохоте, вое, вспышках вдруг остро ощущаешь: и там, по ту сторону океана, спешат точно так же. Мы должны успеть выйти на тот рубеж посреди океана, где, как в старину на засечной черте, съезжались и разъезжались дозоры супротивных войск.
Пусть видят: к дуэльному барьеру мы не опоздаем… Мы готовы. Все как в песне, которую я пел когда-то в юности у походных костров, не подозревая, как точно отзовется она теперь:
И я повторяю старые слова: «Счастлив, кому знакомо щемящее чувство дороги. Ветер рвет горизонты и раздувает рассвет…» И я пою их вечером, подбирая на гитаре забытые аккорды. И Лю понимает: мы сидим «на дорожку»…
…Утром она согрела мне чай и достала белый шарфик. Она связала его сама. Черное казенное кашне так и осталось у нее на вешалке, а белый шарфик она повязала мне под шинель, словно нить Ариадны.
По счастью, не было никаких прощальных слов – ни заверений, ни обещаний. Был только этот шарфик. И еще из-за чьей-то двери на площадку выплыла тихая песня, точно ее нарочно нам подыграли. А может, мы сами ее услышали – безо всяких приемников, прямо из эфира: «Благословляю вас, благословляю вас, благословляю вас на все четыре стороны…»
Улица, ведущая к воротам гавани, светла и пустынна. Утренние сумерки белой весенней ночи. Свежо и безлюдно, и тревожная радость начала новой жизни. Все как тогда, когда после выпускного школьного вечера шагал я по предутренней Москве.
Дорога спускается вниз, вниз, вниз, к бревенчатым причалам, и там, за урезом воды, за кромкой прибоя, переходит в подводный рельеф бухты, в абрис глубины…
Погружение уже началось.
Город спит, но гавань проснулась. Синеробые орды матросов бухают по деревянным настилам сапожищами. Они бегут из казарм по всему причальному фронту на зарядку.
Музыка кино – о эти тревожные аккорды в роковых местах! – приучила нас и в жизни искать подобное сопровождение. Должны же поворотные точки судьбы выделяться особо – раскатами грома, боем часов, солнечным затмением! И чем не переломный момент уход в океанское плавание? Но вместо грома небесного – грохот подводницких сапог, мерный дых бегущей толпы, пряный дух горячего пота…