Лет двадцать назад выход в океан был здесь событием. Теперь – будни. Но каждый, кто уходит в такой поход, пометит эту дату в своем календаре на всю жизнь…
Провизию принимали долго и хлопотно. У кока Кости Марфина вся душа изболелась: легко ли смотреть, как матросы-грузчики запускают руки в расковырянную коробку с сухофруктами, как заедают они изюм колбасой, неизвестно кем пущенной по кругу, как исчезают в рукавах матросских роб банки со сгущенкой. Оно понятно: погрузка продовольствия во все времена была «праздником живота», а все-таки жаль – добро-то какое изводится! Таких продуктов в его селе и в глаза не видали: севрюга в собственном соку, колбаса сырокопченая, языки в желе…
Вино, шоколад, дрожжи и воблу складывали помощнику в каюту под надежный запор. Банки с консервированными картошкой и капустой рассыпали в трюме за торпедными аппаратами. Этот харч никто раскурочивать не будет. Коробки с проспиртованным для сохранности хлебом опускали, не внимая протестам Мартопляса, в аккумуляторные ямы. А куда еще? На подводной лодке – теснота теснот.
Жизнь – плохой церемониймейстер. Убеждался в этом много раз. И сегодня тоже. Где оно, элегическое прощание с берегом, с Родиной, с возлюбленной? Где возвышенные раздумья и тонкие переживания? Идет погрузка продуктов – коробки, ящики, пакеты, банки, мешки… Поберегись!
Квитанции, накладные, ярлыки, этикетки…
В начале было слово. И слово было «корабль».
– Корабль к бою и походу приготовить!
Лодка медленно оживала, отходила от стояночной спячки. Включены гирокомпасы, прогреты дизели, провернуты гребные валы. Боцман измерил осадку кормы и носа. Уже невмоготу ждать последнего сигнала…
Серая теплая пасмурь. У зарядовой станции пестрая стайка притихших жен. Они просочились в гавань самовольно и потому держатся поодаль от черных «Волг» провожающего начальства. Жен приглашают лишь на встречу корабля, видимо, памятуя: «долгие проводы – лишние слезы». Женщины, разбившись на группки, высматривают на рубке и корпусе родные лица: видит ли, что пришла? помашет ли рукой?
Ожгибесов сжалился и разрешил офицерам подойти к женам. Последние слова, торопливые наказы, безнадежные обещания… Быстрые поцелуи, последние мгновения…
За спинами офицеров стоял старпом и уже в третий раз грозно повторял:
– Команде – строиться!
Построились на торпедном пирсе вдоль корпуса лодки. Адмирал наскоро обошел фронт, пожимая руки. Короткое напутствие:
– Товарищи подводники! Сегодня вы уходите в океан для охраны безопасности нашей Родины. Помните об этом всегда. Ждем вас со щитом. Семь футов вам под киль!
– Команде вниз!
…Последние объятия. Прощальный шепот, быстрый и страстный, как нечаянная молитва. Руки, вскинутые на погоны…
– Окончить прощание! – командует старпом нарочито ледяным голосом. Лед смиряет боль. – Всем вниз!
Юная жена лейтенанта Веслярова припала к мужу, и поцелуй их никак не прерывается.
Старпом молча стоит рядом – ждет. Даром секундомера в руках нет.
Жена Мартопляса стоит в одиночестве – мужа отозвал флагманский механик, Башилов подошел к ней и хотел сказать что-нибудь бодрое, веселое, но осекся. На него смотрели невидящие глаза, а лицо – как гипсовая маска, на которой застыло только одно – боль разлуки…
Подводники, подталкивая друг друга, ринулись с пирса на трап, с трапа – на корпус, с корпуса – в овальную дверь рубки, в круглый зев входной шахты… Офицеры спускаются последними. Перед тем как скрыться за стальной дверцей, Костя Марфин оглянулся, чтобы получше запомнить статную фигурку Ирины поодаль от стайки офицерских жен, запомнить город, нависший над гаванью, белые языки не сползшего со скал снега…
Я стоял на мостике и старался не глядеть в сторону горы Вестник. Я знал, что оттуда на меня сейчас смотрят, ощущал на себе ее взгляд из оконца рубленого домика.
Она не обещала ждать, она обещала только хорошую погоду на выходе из залива.
Отданы швартовы. Забурлила зеленая вода под правым винтом. Между бревнами пирса и черным бортом ширится промежуток. Уходим…
Причальный фронт, причальный фронт… Досками ли выстланы здешние причалы? Черта с два! Они устланы нашими разлуками, тревогами, встречами, они пропитаны живой памятью, которая сбережет их от тлена лучше, чем креозот.
Вскинули руки к козырькам все, кто остается на берегу, – адмирал, штабные офицеры.
Уходит подводная лодка. И что ее там ждет в дальних и опасных морях?
Боцман рванул рычаг тифона. Хриплый рев прощального гудка оглашает гавань и долго гуляет по извивам фиорда. На мостике не протолкнуться. Бросить прощальный взгляд на город вылезли и Федя-пом, и доктор… Штурман целится пеленгатором меж наших спин, локтей, голов.
В заливе штиль. Взморщенная лодкой гладь не теряет своей зеркальности. В округлых складках, что разбегаются от наших бортов, отражаются красноватые скалы бухты, рыхлые облака, мачты рейдовых постов, родные чумазые чайки…
Сигнальщик стучит щитком фонаря-ратьера – отбивает позывные. Ожерелье из ржавых поплавков размыкается, и мы выходим из ворот гавани. Командир нажимает клавишу переговорного устройства: