Институт: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через полчаса сел в АН-2 курсом на Лазаревское. Взлетели. Первые 20 мин под крылом тянулись залесённые вершины гор, и вскоре впереди показалось что-то огромное аквамаринового цвета, и я не мог понять, что это такое. Потом увидел, что по этой зелени движется небольшой кораблик, и только после этого понял, что открылся вид на Чёрное море. Самолётик подвернул влево и пошёл вдоль береговой полосы. Вскоре сделал заход над морем и пошёл на посадку – аэродром размещался в какой-то межгорной щели; и посадка и взлёт делались только со стороны моря. Это и был п. Лазаревский. Я вышел из самолёта и пошёл на железнодорожный вокзал – он был совсем рядом. И море тоже было близко. Правда, пляж меня не очень вдохновил, т. к. весь был покрыт галькой разных размеров. На пляже народу было совсем мало – виднелись только одиночные люди и пары, хотя курортный сезон был в полном разгаре. В те годы Лазаревское считалось очень глухой окраиной среди жемчужин Кавказского побережья и малопосещаемой. Все стремились в Сочи, Хосту, Гагры и др. не менее экзотические места. Это уже где-то в 70-е гг. вокруг Большого Сочи объединили всё побережье от Гантиади до Геленджика из-за нехватки мест всем желающим отдохнуть со всего Союза.

Через Лазаревское шли практически все поезда на Сочи и ещё дальше в Грузию, поэтому я сел на ближайший поезд через десять минут. Через два часа был на вокзале в Сочи. Сразу на вокзале обратился в курортное бюро, где, посмотрев мою курсовку, разъяснили, что жить буду на частной квартире, питаться в столовой санатория "Кавказская Ривьера", там же буду и лечиться. Мне выдали адрес квартиры, где должен жить. Это было недалеко от санатория и одноимённого парка. Улица называлась Ореховая аллея, и на ней, уже вразбежку с частными домами, стояли 4-5-этажные кирпичные. В один из таких я и зашёл. В квартире хозяев почему-то не было, а жили одни курсовочники. Сосед по комнате велел искать хозяев во дворе среди строений, напоминающих собачью конуру – из каких-то ящиков от папирос, но побольше размером. Я спустился вниз и нашёл хозяйку квартиры. Она посмотрела моё направление из курбюро, поднялась со мной в дом и указала на кровать в маленькой комнате, где стояла ещё одна, уже занятая. Дала постельные принадлежности и ушла. Сосед рассказал, что в этих больших домах большинство хозяев летом в квартирах не живёт, а сдают их отдыхающим. Себе во дворе лепят что-то из папиросных ящиков, там летом и живут.

На другой день я пошёл в поликлинику, где мне сделали всякие физические замеры, выписали курортную книжку и назначили двенадцать ванн из источника Мацеста. Прикрепили к столовой и указали время посещения и стол.

Первое, что бросилось в глаза по прибытии на кавказский берег – это удушающая влажная жара, особенно в солнечный день. В тени было практически также тепло, только пекло поменьше. Самое интересное, что и ночью эта жара мало спадала. Видимо, эти большие кирпичные дома с самой весны калились на солнце и ночью, вместо того, чтобы охлаждаться, отдавали тепло в жилые комнаты. Первые ночи я почти не спал и засыпал только под утро. Потом мне кто-то посоветовал мочить под краном простыню и ей накрываться. Да, первые часы было терпеть легче, но потом ткань опять высыхала, и приходилось всё начинать сначала.

Оказалось, что мой организм совершенно не приемлет климат влажных субтропиков, что подтвердилось потом в 1975 г., когда я с семьёй отдыхал в Лазаревском. Кроме этого, для ношения с собой денег и документов приходилось надевать пиджак – ручных балеток в те годы не было. В пиджаке же было совсем "хоть стой, хоть падай". Снимешь его на руку – неудобно. Опять приходится надевать и т. д.

В столовой сначала кормили настоящих курортников – тех, кто приехал в санаторий по путёвкам. Курсовочники шли второй очередью. Кормили нормально. Были и овощи, и мясные блюда, и масло сливочное. Заказывали на два дня вперёд из предложенного меню. Однако овощей и фруктов было крайне мало. Пошёл один раз на базар и ужаснулся ценам. Помидоры и арбузы стоили по 10 руб. за килограмм – это в несколько раз дороже, чем даже в районе Москвы. Мне пояснили, что на курортах всегда такие цены. Люди сюда приезжают отдыхать, специально копят целый год деньги на эту поездку и покупают все, что им нравится по местным ценам, не торгуясь. Много в те годы приезжало людей с Севера, отпуска у них суммированные по полгода за 2,5 года работы, зарплаты тоже были очень хорошие, и они сорили деньгами, практически их не считая. Тратили часто всё до упора, не оставалось даже на обратную дорогу. Но телеграмма друзьям на работу – и на другой день всегда приходила нужная сумма. Я там со своими деньгами выглядел просто нищим, а рассчитывать получить от мамы ещё что-то дополнительно не мог. Она и так дала мне на дорогу около 800 руб. Поэтому прикупить что-то на базаре я не мог. Но неожиданно нашёл на вокзале совершенно необычные малосольные огурцы. Сначала увидел ряды киосков с грузинскими разливными винами, потом до меня долетел необычный запах специй – в киоске грузин продавал и малосольные огурцы. Я взял для пробы пару штук. Откусил – и открыл рот от жгучего перца. Но, кроме этого, там был ещё такой непередаваемый букет разных трав-специй, что, съев пару, взял ещё кулёк огурчиков с собой. Потом ещё раза три за время пребывания там ходил в этот киоск.

В Мацесту на ванны возил от поликлиники специальный автобус по графику. Ванный корпус был очень старой постройки – то ли конца XIX, то ли начала XX века. Вода поступала из скважин в натуральном виде, разводилась до лечебной консистенции и заливалась в ванны. Первый сеанс около 8 мин. Потом с каждым разом время увеличивалось на 2 мин, если только врачебный контроль не улавливал в организме какие-нибудь отрицательные сигналы. Вообще, про действие мацестинских вод рассказывали просто чудеса – они, мол, ставили на ноги больных, которых приносили на носилках.

Кроме минеральных вод, безусловно, оздоравливающее действие оказывало и море. Купание благотворно сказывалось и на самочувствии и на здоровье. Основным районом купальщиков опять же был пляж "Кавказской Ривьеры". Этот пляж был более-менее обустроен – стояли грибки, можно было взять лежак. Но основная масса людей лежала и загорала просто на берегу, усыпанном мелкой и крупной галькой. Песчаных пляжей я там не видел. Народ купался, в основном, при волнении моря до двух баллов. Да и на этом санаторном пляже при большей волне купаться запрещалось. Люди, которым хотелось испытать острые ощущения, купаясь в шторм, уходили на полкилометра южнее, на так называемый дикий пляж. Однажды что-то толкнуло меня посмотреть на них, и я туда пришёл. Сел повыше, куда не захлёстывала волна, стал наблюдать. Был шторм 5 баллов, и плавало около двадцати человек. Волна была достаточно крутая, и головы купальщиков то появлялись на её гребне, то исчезали и мельтешили, как поплавки. Я стал наблюдать, как некоторые из них входят в воду. Они во время отлива забегали по колено в море, а когда надвигалась высокая волна, ныряли в неё и выныривали уже на её обратной спокойной стороне. Мне понравилось наблюдать за процессом вхождения в море и вдруг захотелось самому испытать этот кайф – плавал я, в общем-то, неплохо. И только одного не изучил и не учёл: а как же выходить в шторм на берег? Забежал в море и нырнул в набегавшую на меня волну. Вынырнул и начал плавать. Ощущения просто превосходные: не сравнить ни с каким купанием в спокойном море. Однако через короткое время начал замечать, что меня относит в открытое море – пришлось постоянно бороться с этими отливными течениями. Притом ещё надо было следить, чтобы не накрыла волна. Пару раз она меня все же накрыла, и я хлебнул солёной воды. Вообще, минут через пятнадцать кайф кончился, и я решил выходить на берег. Поплыл и коснулся дна, но обратная волна с берега смыла меня в море, а набегавшая накрыла с головой – я опять нахлебался. Стал думать, каким же методом выйти. Решил, что надо использовать набегающую волну и на её гребне попытаться "вкатиться" на берег. Оседлав очередную волну, я сумел оказаться на берегу по грудь в воде и начал продвигаться выше, но всё равно не успел – откат смыл меня опять в море. Причём при таком приближении к берегу по ногам сильно била галька и камни, которые были в постоянном движении. Однако я понял, что выбранный мной алгоритм правильный. И, оседлав следующую волну, начал быстрее махать своими "плавниками", и оказался уже по пояс в воде, после чего начал быстро двигаться к суше. В этот момент меня с моря догнал "девятый вал", ударил в спину и выбросил на почти сухой берег. Вода сошла, я лежал на берегу, на животе, вытянув руки вперёд. Повернул голову налево и в полуметре от себя увидел торчащие из земли, срезанные автогеном, старые сваи из рельсов. Если бы меня выбросило чуть левее, то писать эти записки уже бы не пришлось. Из этого случая намотал себе на ус, что, принимая любое решение, надо видеть не только "вход", но и "выход". За эти 24 дня я сильно загорел на пляже, и "след от плавок" сохранялся ещё более полугода.

В городе тогда функционировали драмтеатр, цирк и приезжало много гастролёров со всего СССР. Из гастролёров запомнился композитор Григорий Пономаренко. Выступал он на летней площадке, классно играл на баяне, а две певицы исполняли его песни.

В парке "Ривьера" функционировала большая танцевальная площадка, вечерами каждый день танцевали под оркестр. Народу было всегда много – как курортников, так и просто отдыхающих. Вечером особо делать было нечего, и я тоже посещал это место. Танцевал. Не знакомился. Подозревал, что некоторые знакомства могли пробить в моих финансах такую брешь, что её ничем не заткнёшь. Однажды на дамский танец меня пригласила довольно симпатичная рыжая девица. И сразу защебетала: "Вы где работаете? Давно закончили МВТУ?" А у меня на пиджаке блестел свежей эмалью знак выпускника горного института. Я сказал ей, что окончил горный, а не бауманку. Она сказала, что знаки очень похожи. Протанцевали до закрытия, и я пошёл её провожать. Разговорились. Когда я ей сказал, что только что окончил институт и приехал на лечение и что у меня денег-то всего 500 руб. на обратную дорогу, то она рассмеялась и сказала: "Ну кто же в Сочи ездит с 500 руб.? Это же только на раз выйти!" Про себя рассказала, что приехала "зарабатывать", что их тут целая бригада из Москвы. Они каждое лето бросают работу, и весь сезон проводят здесь, либо в Крыму на заработках. После этих откровений интерес ко мне у новой знакомой стал угасать, но перед тем, как разойтись, она меня позвала ещё раз: "Вот мой дом. Если хочешь – пойдём! Если нет, то я пойду сманивать во-о-н того мужика!" И, правда, вдали показался мужик. Я развернулся и пошёл домой: категория продажных женщин меня никогда не привлекала.

Пару раз пришлось съездить в аэропорт Адлер за чемоданом. Наконец, на второй раз его прислали из Свердловска. Обратно в город решил вернуться вертолётом МИ-4, который совершал регулярные пассажирские рейсы из аэропорта Адлера до стадиона Сочи – это был самый центр города. Билет стоил недорого. Тогда я первый раз садился в кресло вертолёта. Машина шла над береговой кромкой, а внизу проплывали санатории, пляжи, парки. Было очень интересно, только шумновато в салоне, хотя он и был покрыт шумоизоляцией.

Что ещё бросалось в глаза, так это большое количество грузин и армян в городе. Если многие армяне встречались на каких-то рабочих местах, то большинство молодых грузин вели откровенно праздный образ жизни. Причём вокруг них всегда тусовались красивые девушки. А они, как известно, требуют для своего содержания солидных денежных затрат. Видимо, эта "золотая" молодёжь имела крепкую связь с теневой экономикой и не испытывала никаких финансовых затруднений. Некоторые из них регулярно играли на пляже в карточные игры на деньги.

Дней через десять, когда я уже купил обратный билет на поезд до Свердловска, на пляже познакомился с двумя девушками – выпускницами Архангельского мединститута. Это были две противоположности. Одна – брюнетка, небольшого роста, худощавая, врач-педиатр. Другая – блондинка, врач-хирург. От неё просто исходила аура природного здоровья. Приехали девушки "дикарями", отдохнуть после окончания института. Мы оказались рядом на пляже и вначале они и меня приняли за очередного "коллекционера" женщин, которых там великое множество. Но позднее все поняли "кто есть кто", и мы начали общаться. Осмотрели местный парк-дендрарий. Потом съездили в Дагомыс и Лоо. Однажды собрались и поехали в Гагру. Это была уже Грузия. Очень красивые места. Вода в бухте просто необыкновенной для моря чистоты и прозрачности. Очень красивые пальмы на набережной и дендрарий. Там я впервые увидел много двухэтажных частных домов очень большой площади, с опоясывающими их по всему периметру большими террасами в оба этажа. При них были огромные сады из мандариновых деревьев и виноградников, которые поднимались вверх по склонам близлежащих гор. Видно было, что люди живут хорошо и не считают копейки в кармане от зарплаты до зарплаты. Тогда я был молодой и не понимал, почему на холодном Урале, где растут только овощи, да и то далеко не все, разрешено иметь всего шесть соток земли и небольшой площади дом, а на Кавказе в Грузии иметь большой особняк и немереное количество земли при нём. Разница была настолько разительна, что всем бросалась в глаза. Только дать ответ никто тогда не мог.

К вечеру решили вернуться морем на пассажирском прогулочном теплоходе. Дорога морем заняла два часа. Но это был для меня почему-то тяжёлый путь. Сначала мы стали ближе к корме, и через полчаса у меня началась морская болезнь. Через час я придвинулся к бортовым леерам, чтобы быть в полной готовности. Девушки переносили качку легко, но чуть позднее я их всё-таки увёл поближе к носу теплохода, где качка была поменьше. Но всё равно при подходе к причалу Сочи я уже дошёл до грани, но стерпел и выбежал первым по сходням на земную твердь. Надо отметить, что это у меня был за полмесяца второй случай "морской болезни". Третий, и последний в жизни, произошёл в 1962 г. в Саранпауле после 40-минутного перелёта на самолёте АН-2. И больше таких проблем никогда не возникало, хотя иногда в воздухе приходилось проводить по 7-8 часов, да ещё на маленьких самолётах.

Втроём, безусловно, было веселее. Было о чём поговорить. Предпочтение я отдавал брюнетке, и она это принимала как должное. Она явно была ведущей в этой паре. Мне показалось, что эта городская девушка обладает большим интеллектом. Ко мне она тоже относилась хорошо, возникла взаимная симпатия. Перед отъездом обменялись адресами. Я уехал работать в Енисейск, она получила направление в глубинку Архангельской области. Мы переписывались два года. Она меня звала в своё село, а я её ко мне в геологоразведку, но при этом всегда со страхом думал: "Куда же я её зову? Где она будет работать? И выдержит ли городская девушка суровые условия в полевой геологии?" Потом поняли, что на этом начальном этапе работы наши профессии несовместимы, и переписка потихоньку завершилась.

Вскоре закончился срок лечения. Поездом, через трое суток, я приехал в Свердловск. Встретился с ребятами из группы – они недавно вернулись со стажировки. Проходили её в Москве, в Кунцево, где стояли 130-миллиметровые зенитные комплексы. Использовались они, в основном, для производства салютов в праздничные дни. Так что моя стажировка в действующей части оказалась полезней.

Выпускающая кафедра и наша профессия. Отпуск и отъезд на работу

Кафедра "Техники разведки" возникла в 1948 году. Думаю, что одновременно такие же открылись в Московском геологоразведочном, Ленинградском и Днепропетровском горных институтах. К этому времени в стране бурно расширялись геологоразведочные работы по всей территории. По замыслу создателей этой профессии, применяемая техника всё более усложнялась и должна была управляться более подготовленными людьми, чем инженеры-геологи. Вот и появилась мысль готовить инженеров по технике геологоразведочных работ, или, как нас обычно называли, инженеров-буровиков. Однако, проработав почти всю жизнь в этой профессии (или близко связанной с ней), убедился в ошибочности создания подобной отдельной специальности, и вот почему:

1.      Тезис "усложнения техники и технологий колонкового бурения" имеет некоторое основание быть, но не может являться решающим. За первую половину ХХ века ни техника, ни технологии практически не изменились. Только с 60-х г. началось перевооружение отрасли на многоскоростные буровые агрегаты с гидравлической подачей инструмента, а вместо дробового бурения крепких пород, перешли на алмазное. Увеличилась и средняя глубина скважин. Однако эти новинки не обладали такой уж большой сложностью и принципиальным различием по сравнению с прежними, чтобы специально для них готовить инженеров. А другие виды бурения – ударно-канатное, ручное на геолого-поисковых работах, на разведке россыпей, за небольшими исключениями, вообще, не изменились за 100 лет.

2.      На горноразведочных работах также почти ничего не изменилось. Как раньше, так и теперь, стараются применять технику из горной промышленности. А на выработках малого сечения – ручные вороты или лёгкие краны для подъёма породы. А чего не хватает – мастерят умельцы-рационализаторы.

3.      Нам, инженерам-буровикам, очень сложно было вписываться в производственные коллективы экспедиций. И вот почему. На производственных практиках мало кто из студентов самостоятельно стоял за рычагами бурового станка бурильщиком. После окончания института нас, как правило, назначали сразу старшими буровыми мастерами, т. е. через одну ступень. Не пройдя стадию работы бурильщика, очень трудно руководить буровой бригадой по многим причинам. И, как правило, большинство из нас не выдерживали конкуренции со старшими буровыми мастерами-практиками, много лет работавшими на бурении и прошедшими все ступени лестницы. Среди них было и       немало техников-буровиков. Практический опыт в бурении – я неоднократно убедился сам – не может заменить никакой диплом о высшем образовании. Тем более при отсутствии мало-мальски пригодных контрольно-измерительных и регистрирующих эти процессы приборов. Знал классных мастеров-практиков, которые, приложив руку к вращателю станка, хорошо представляли себе характер процессов, происходящих в этот момент на забое скважины. Когда сравнивали инженера с такими зубрами-практиками, сравнение было всегда в пользу вторых. Поэтому у подавляющего большинства специалистов нашего профиля возникали проблемы с карьерным ростом. Ведь если инженер-буровик на самой низкой должности не показал хорошие успехи, то как же двигать его "вверх"? Возникала неудовлетворённость профессией и уход либо в "боковые" должности – технологом, инженером по ТБ и т. д., либо уход из геологии совсем в другие отрасли промышленности. Хотя замысел был в том, чтобы движение было вверх по линии: старший мастер – прораб – технический руководитель партии (экспедиции) и т. д. Проходя практики на местах, мы увидели эту проблему своими глазами, и многие уже тогда решили в геологии не работать. Например, перед нами было пять выпусков, и в такой большой геологической организации, как Уральское управление, имевшем огромные объёмы бурения, техническими руководителями партий и экспедиций работали всего несколько инженеров – остальные либо старшими мастерами, либо ушли из геологии. Из нашего выпуска в сорок пять человек через год осталось работать по направлениям в геологии не более десяти, ещё через год осталась половина остатка. Остальные ушли в НИПИГОРМАШ, на радиозавод, в какие-то закрытые почтовые ящики – все, в основном, конструкторами общего и горного машиностроения. Как оказалось, и предыдущие выпуски тоже, в основной своей массе, избрали другие профессии. Самое интересное ещё и в том, что, несмотря на пройденные нами очень обширные курсы горного дела, геологии и др. нас не брали на работу в другие смежные профессии горного дела – на разработку месторождений, шахтное строительство, нефтяное бурение, геологами и т. д. Все профессии в институте имели приставки: горный инженер – геолог, геофизик, маркшейдер, обогатитель и т. д. Только мы получали чистое звание "горный инженер". Казалось бы, это инженер широкого профиля, но фактически чрезвычайно узкий специалист. А надо ли готовить таких специалистов вообще, если нет чёткой концепции их использования? Да и сами они не работают там, куда их готовят.

Совершенно убеждён, что эту профессию надо совместить с профессией горного инженера-геолога. Так всегда раньше и было – они и руководили всеми процессами в геологии – от походов в маршруты до горноразведочных и буровых работ. Им и сегодня читается хороший курс бурения и горного дела. Тогда у этих инженеров на производстве появляется хорошая возможность обрести специализацию по собственному выбору и вкусу. А поле выбора очень широкое – от поисковой геологии до технического или общего руководства мощными геологическими организациями с большим объёмом бурения или горноразведочных работ.

Но там, где планируется проведение разведочного колонкового бурения на глубины, условно говоря, более 1500-2000 м, тут можно пригласить на техническое руководство и настоящего профессионального инженера-буровика, которых надо готовить на сегодняшней специальности "Бурение нефтяных и газовых скважин", включив для них расширенный курс глубокого колонкового бурения. Всё равно они его изучают, а установки колонкового бурения для больших глубин, например БА-2000, мало отличаются от лёгких установок нефтяного ряда, и в 70-е гг. использовались нефтяниками Ухты для бурения специальных скважин. А старших буровых мастеров колонкового и прочих мелких бурений надо готовить в геологоразведочных техникумах.

Наша кафедра "Техники разведки" была укомплектована неплохими специалистами во главе с доцентом Г. И. Неудачиным, но вот защитить докторскую никому не удалось (по крайней мере, до 80-х гг.). Сначала пытался это сделать сам зав. кафедрой по гидроударникам – в Москве завернули. Потом дважды пытался выходить на защиту доцент Л. В. Макаров по глинистым растворам – и тоже неудачно. Я не думаю, что представленные ими исследования не представляли интереса для производства. Видимо, сыграли свою роль какие-то узкокорпоративные, клановые интересы. В те годы по этой тематике в СССР было менее десяти докторов наук. Многие из них были в весьма преклонном возрасте и работали все, за редким исключением, в столичных городах и, вероятно, не горели желанием выращивать молодых конкурентов.

Хорошо запомнился приход к нам в общежитие старейшего преподавателя кафедры "Техника разведки" и одного из её основателей – Василия Павловича Любимова. Он закончил в начале 20 века Петербургский Технологический институт по горной специальности. Собрал нас, буровиков разных курсов в красном уголке и долго рассказывал про свою работу и про нашу профессию. Основная мысль, которую он старался донести до нас, заключалась в том, что мы должны быть инженерами очень широкого профиля, должны не только много знать, но многое и уметь делать своими руками. После многолетнего опыта работы на производстве, у меня сложилось чёткое понимание того, что нам недодали при учёбе в институте, а что "передали лишнего". Начну с последнего. Это изучение по четыре семестра высшей математики, общей физики, общей химии, основ марксизма-ленинизма, политэкономии капитализма-социализма, марксистско-ленинской философии, Истории КПСС. По первым трем предметам объём был явно избыточен, остальные – вообще не нужны нигде и никогда. Освободившееся время можно было бы занять изучением специальных курсов по геологическим дисциплинам, либо изучением роторного бурения скважин на нефть и газ. Кроме спецдисциплин, студенты должны уметь работать руками, а именно:

уметь полностью разбирать, собирать станки и насосы колонкового бурения;

владеть приёмами электрогазосварки и резки металлов;

иметь хорошее представление о работе и возможностях металлорежущих станков, уметь обрабатывать простейшие детали;

уметь обращаться и делать простейший ремонт генераторов и щитов передвижных электростанций;

уметь настраивать голосовую радиосвязь на современных носимых радиостанциях;