В мае, после окончания курса, объявили, что завтра приступаем к практической езде за рулём. Вот это студенты ждали давно. Утром собрались на ул. Челюскинцев – тогда это глуховатая улица с небольшим автомобильным движением. Вскоре подъехал инструктор на автомашине с двойным управлением ГАЗ-51. Объяснил, что каждый студент будет водить машину за рулём по полчаса. Кто-то из нас сел в кузов кататься, а кто-то остался на обочине. Когда дошла моя очередь, то я вспомнил теорию и всё старался делать правильно. Конечно, самым ответственным было первое трогание с места и переключение скоростей. Ощущение совершенно необычное – казалось, что даже на второй скорости машина идёт очень быстро. Инструктор был очень внимательным, командовал, когда и какую скорость включить. Один раз я всё-таки ошибся и врубил четвертую скорость с третьей очень быстро, не выжимая сцепления. Шестерни в коробке передач выпустили неприятный звук, но выдержали. И вообще, эти полчаса пролетели, как одна минута. Хотелось ездить ещё, но… Этот первый опыт самостоятельного вождения транспорта не только очень понравился, но и был весьма полезен в будущем. Ещё более полезным для студентов всего геологоразведочного факультета была бы организация такого учебного процесса по этому курсу, чтобы все студенты, сдав экзамены, могли получить права шофёра, тракториста и моториста моторной лодки. Без этих видов транспорта не работает ни одна геологоразведочная организация, и каждый инженер, там работающий, обязан владеть навыками управления.
Другим интересным предметом, начавшимся на 4 курсе, была "Экономика минерального сырья". Причём не столько даже сам предмет, сколько преподаватель Н., его ведущий. Это был ортодокс в экономике и методе преподавания. Его необычные взгляды сразу же "раскусили" студенты и начали задавать всякие вопросы. На вопрос "Почему в Советском Союзе не строят высотные дома, как в Америке?" он ответил: "Потому, что тогда негде будет ставить личные автомобили!" Когда ему тот же человек возразил, что в Америке сегодня намного больше личных автомобилей, и они все помещаются на стоянках – он ответил: "Не может быть!" В таком же ключе продолжались и другие вопросы-ответы. Кроме этого, преподаватель обладал неплохой памятью и запоминал, кто из студентов ходил на лекции, а не ходили к нему многие. И когда такие незнакомые лица приходили на зачёт, то с первого раза сдать никогда не удавалось.
А однажды на зачёте произошёл курьёз. Отвечать сел Толя Хен – наш дальневосточный кореец. И что-то он сильно мучился с ответом. Тогда один из студентов Володя, сидевший для подготовки в комнате, неожиданно сказал преподавателю: "Да он по-русски не понимает!" Педагог бросил взгляд на Хена – действительно, кореец, на русского совсем не похож. Но через мгновение понял, что его разыгрывают и, показав пальцем на Володю, прорычал: "Вон отсюда!" Тот после этого несколько раз ходил сдавать зачёт. Вот и меня преподаватель не сумел припомнить, как регулярного посетителя его лекций. В результате зачёт сдал лишь с третьей попытки. Хочу отметить, что за пятнадцать лет учёбы и сдачи всех экзаменов и зачётов это единственный случай. Все остальные экзамены и зачёты я сдавал с первого раза. Весенняя сессия состояла как бы из двух частей – сначала госэкзамены на военной кафедре, а потом обычная сессия по спецпредметам.
Госэкзамены предстояли по четырём основным предметам. Госкомиссию возглавлял генерал-лейтенант из округа, а его замом был генерал-майор. Члены комиссии – преподаватели по предметам и руководство кафедры. Без успешной сдачи экзаменов, без лагерных сборов, без стажировки и последующей аттестации на офицера запаса получение диплома инженера было делом весьма затруднительным. Военное дело мне нравилось всегда, и спецпредметы по нему я изучал с интересом. В результате два экзамена сдал на "отлично", а два на "хорошо". Послабее оказались знания по радиотехническим схемам РЛС СОН-4 и стрельбе ЗА. Зато матчасть и тактику я знал отлично.
Весенняя сессия по спецпредметам фактически была последней. Закончилось бурение, горное дело и др. Всю её сдал хорошо и начал готовиться к поездке на военные сборы в полевой лагерь.
Военные лагеря. Преддипломная практика. Мотоцикл "ИЖ-50Б". Поход на плотах. Глухарь
Через три дня после окончания сессии студенты выехали поездом в военный лагерь. Сразу выехало несколько сот четверокурсников, но не все. Следующий заезд был днём позднее. Поезд остановился на весьма глухой железнодорожной станции. Студенты выгрузились из вагонов, построились и пешком двинулись до места дислокации. Часа через два хода в лесу открылся просвет – вышли на огромную поляну, усеянную разными постройками постоянного и временного характера. Невдалеке виднелся какой-то странный лес с обрубленными сучьями и почти полным отсутствием листвы. Стояло очень много палаток на деревянных каркасах, часть из них под жильё, а часть как материальные склады. Были и достаточно капитальные сооружения – баня, клуб, столовая, пекарня, офицерские казармы, склады арттехвооружений. Нас разбили на группы по десять человек и поселили в десятиместные палатки, наполовину углублённые в землю, с общими деревянными нарами. Переодели всех в солдатское обмундирование: галифе, гимнастёрку, кирзовые сапоги, портянки и пилотку – причём всё новое. И началась наша служба.
Это был большой полигон войск ПВО Уральского военного округа. Студенты здесь составляли лишь малую толику всего состава. Сюда, в основном, приезжали на учебные стрельбы штатные полки ЗА, стоящие на охране объектов, но в период нашего там присутствия присутствовал только Магнитогорский полк.
Рис. 52: Военные лагеря
Отбой был в 22 часа, и первое время студенты долго не могли уснуть. А так как лежать вдесятером было тесно, переворачивались сначала чуть ли не по команде. Подъём в 6.00 в первые дни был просто непереносим, но засоням и замешкавшимся грозило наказание в виде нарядов вне очереди на разные работы по хозяйству. После сигнала "Подъём!" надо было встать, надеть галифе, сапоги с портянками и стать в строй. На всё давалось сорок секунд. Первые дни приходилось туго, но привыкли. Сразу шли строем в туалет, куда заходили по очереди по несколько человек, потом зарядка на воздухе, бритьё и умывание. Потом строем шли в столовую, да ещё и с обязательной песней. И только после завтрака начинались разного рода практические занятия. Сначала студентов привели на позицию четырехорудийной батареи из 100-миллиметровых пушек, которую обслуживали солдаты-срочники. Предстояли стрельбы по мешкам с песком, которые выбрасывали с летящего самолёта. Нас было человек тридцать, и все уселись на верхушках земляных брустверов. Показался бомбардировщик ИЛ-28 – высота была небольшая, где-то около 5 км. В какой-то момент увидели летящую вниз точку, и через мгновение грохнул выстрел орудия – нас с брустверов как ветром сдуло, такой силы произошёл удар по ушам. От мешка вниз медленно спускалось облако пыли – прямое попадание. Самолёт развернулся и пошёл обратным курсом на нашу полубатарею. Сброс, выстрел – и опять прямое попадание. Теперь студенты уже зажали уши ладонями. И так стреляли все четыре орудия. Годом раньше студенты проводили стрельбу из этих орудий по самолётам, но с зеркальным отворотом прицельных устройств. Потом на планшете совмещали фактический курс самолёта и развёрнутую в правильном направлении траекторию разрывов снарядов и определяли точность огня. Однако во время одной из стрельб ответственный за настройку прицелов офицер ошибся, и стрельба пошла прямо по самолёту. Пилот сразу отвернул с курса, но успел получить около двух десятков пробоин, но не опасных, и сел на аэродром. С тех пор студентов решили не привлекать к таким стрельбам по воздушным целям.
На другой день была опять хорошая солнечная погода, и студенты поехали на полигон. На этот раз на другой позиции стояла полубатарея из четырёх автоматических зенитных пушек калибра 57 мм. Намечалась стрельба по так называемому "конусу" – это когда за самолётом на длинном тросе тянется матерчатая "колбаса". Опять появился ИЛ-28, и только он прошёл позицию, как полубатарея открыла огонь по конусу. Это очень мощная пушка с высокой скорострельностью. Нельзя было заходить за щит – могло убить человека дульным выхлопом. Самолёт пошёл на разворот и снова вышел на рубеж. Пушки опять отстрелялись. Самолёт вновь пошёл на разворот и при подходе к нашей позиции сбросил конус вместе с тросом на землю. Мы сразу же кинулись к месту падения. Подбежали и начали искать пробоины. Нашли и немало.
Кроме занятий на полигоне, студенты участвовали в хозяйственных работах по обслуживанию военнослужащих. Это были плановые, по графику, и внеочередные, за провинность, наряды. Вообще там собралось несколько музыкантов с курса, и Толя Хайт предложил командованию полигона силами студентов подготовить концерт, и военные с радостью это дело приветствовали. Какие ещё артисты согласятся ехать в такую глушь! Мы тут же приступили к репетициям. Однако мой уход с плановых мероприятий не понравился старшине-сверхсрочнику нашей роты – это был здоровый рыжий малый из Вятской губернии, который пришёл служить из профессиональной футбольной команды второго эшелона. Он почему-то подумал, что я просто хочу сачкануть, и сразу кинул мне два наряда вне очереди. Причём первое задание – "вылизать" деревянный пол в его палатке до блеска. Несколько часов ушло на это дело.
Вообще же, основные наряды были на пекарню и в столовую. Пекарня начиналась с вечера и до самого утра. Тесто месили специальные машины, а по формам раскладывали вручную. После выпечки, когда формы извлекали из печи, мы по каждой буханке хлеба сверху проводили мокрой тряпкой. От этого на ней появлялась блестящая твёрдая корка. Мы очень любили кушать этот ещё горячий хлеб, макая его в растительное масло.
В столовой было очень много работы, т. к. накормить в три смены надо много людей. Поэтому и наряд на кухне, кроме поваров, был у нескольких десятков человек. Пища готовилась в четырёх огромных котлах, куда потом для зачистки свободно заходил солдат. В столовой находилось много столов на десять человек. Перед обедом на каждый стол ставился хлеб, бачок с первым, бачок со вторым и чайник. Выставлялась посуда – тарелки, кружки. Ложки и вилки каждый имел свои, но было место, где их можно было помыть. После еды каждый солдат сдавал посуду в окно кухни. Если там оставалась еда, приёмщик сгребал её в бак, а посуда шла в мойку, где опять вручную шёл этот процесс. После обеда шла зачистка баков – там был слой жира на палец толщиной, он очень плохо удалялся – ведь в те годы не было никаких моющих средств. А проверку чистоты баков после каждой мойки проверял офицер-медик. Так как центральной канализации не было, то приходилось грязную воду носить в баках в далеко отстоявшую выгребную яму. Потом один из солдат (старослужащий) показал дырку в полу кухни, куда можно было сливать воду, если вблизи не было никакого надзора. Кормили солдат хорошо – мясные блюда, масло сливочное, сельдь, капуста квашенная, разные каши. Никто не жаловался, что голодный. А кому не хватало – всегда давали добавку.
Время шло быстро, и студенты втянулись в режим. Дней через десять я уже просыпался за пять минут до подъёма и ждал сигнала. Кроме учебных занятий, бегали кроссы на несколько километров со скатками шинелей на плечах, а часть дистанции в противогазе. Чистили пушки в парке, пробивали "пыжи" через ствол орудия и т. д. Позднее объявили, что будем выполнять упражнение в стрельбе по танкам из 100-миллиметрового орудия, причём сами, без солдат.
В один из дней пришли в арттехпарк, двумя артиллерийскими тягачами АТС-712 зацепили пару пушек, ящики со снарядами тоже погрузили в тягачи и выехали на полигон. Всем студентам в составе артиллерийского расчёта побывать не пришлось, а только четверти. Я, к счастью, попал в расчёт пятым номером – подавал снаряды заряжающему. Приехали на позицию, пушки расчехлили и выставили на опоры, отгоризонтировали. Офицер проинструктировал нас, что на расстоянии одного километра от орудия на встречных курсах будут двигаться под разными азимутами два фанерых макета танка. Задача артиллерийского расчёта – обеспечить попадание хотя бы по одному снаряду из пяти в каждый танк. Стрельба велась металлическими болванками. Наш расчёт выполнял задачу первым. Мы подошли к орудию, а все остальные стали сзади наблюдать. Хотелось заткнуть уши, но делать этого нельзя. Загнали первый снаряд в ствол, и тут же прошла команда на движение макетов. У нас был шустрый наводчик, тут же прогремел первый выстрел – уши почти полностью заложило. Думать было некогда, и я тут же подал другой снаряд, и заряжающий бросил его на лоток. Кстати говоря, снаряды – совсем нелёгкие игрушки, по 32 кг, поэтому подносчики и заряжающие были крепкие ребята. Опять выстрел. По ходу стрельбы, рядом стоящий с биноклем офицер быстро докладывал результат: "Попадание!", "Промах!" и так до конца. Мы допустили только один промах, и это был отличный результат.
Во время стрельбы второго и последующих расчётов я стоял сзади и наблюдал всю картину со стороны. А это не менее интересно, чем быть в составе расчёта. Иногда было видно попадание в щит. А при сильном недолёте болванка на большой ещё скорости ударялась о землю, раскалялась докрасна и летела дальше, вращаясь бесформенным куском железа. В том месте, куда она падала, начинал виться дымок от загорания на земле. Когда критическая масса таких загораний превысила разумные пределы, старший воинский начальник запретил всем присутствующим мочиться просто на землю, а приказал всем продвинуться к очагам загораний и там на них опорожнить свои мочевые пузыри. Что и было исполнено, но это оказалось недостаточно, и вскоре подъехала пожарная машина. Уже через несколько дней нам стало понятно, почему вокруг такой необычный лес – всё было посечено осколками зенитных снарядов, которые падали сверху.
Кроме этого, в программе была стрельба из пистолета и автоматов. Пистолет у меня шёл всегда неважно – больше 18 из 30 я никогда не выбивал. А вот при стрельбе из автомата ППШ я поразил грудную мишень дважды, при этом из шести патронов сделал две очереди и последний одиночный выстрел.
Некоторые интересные детали из армейской жизни студенты узнавали и от военнослужащих-срочников. Например, ребята из Магнитогорского полка рассказывали, что в прошлом году с юга к ним подходил иностранный самолёт-разведчик, и они его вовремя засекли на своих радарах, но он шёл на очень большой высоте, ствольная зенитная артиллерия взять не могла, и его передали в зону ответственности другого полка на севере. Но в те годы даже авиация не могла достать потолки полёта высотных самолётов.
К концу нашего пребывания произошёл в целом неприятный случай для всего полигона. Один из столов со студентами отказался кушать поставленный на стол хлеб по причине его низкого качества. Тогда дежурный офицер приказал поставить им на стол сухари, но они и их отказались кушать. Возник конфликт на пустом месте. Скандал разрастался, и эти студенты потом отказались выходить и на учения.
Через день прибыл спецрейс ЛИ-2 с двумя генералами из УралВО. Видел, как он садился, т. к. полоса аэродрома была рядом, где я стоял дневальным под грибком. Все наши ребята не одобряли этот демарш – абсолютно не было для него серьёзных причин, а просто напрасная "суматоха в коридоре". Как и ожидалось, пыль быстро улеглась. Все вернулись к своим делам, а главного закопёрщика этого бунта, по-моему, отчислили из института.
К концу пребывания подготовили небольшой концерт и дали его солдатам-срочникам. Через пару дней вышли пешком на станцию и разъехались на преддипломные практики.
В конце июня я приехал домой и сразу пошёл в экспедицию оформляться на работу для преддипломной практики. Ещё ранее договорился с руководством экспедиции – мне прислали приглашение. Направили помощником бурильщика Южной партии в бригаду старшего бурового мастера Миши Кокорина. Этот был наш североуральский парень, который окончил школу №1 на три года раньше меня и получил ту же специальность в горном институте. Партия располагалась в городе, прямо рядом с базой экспедиции. Однако участки её работ были разбросаны до 8-10 км в округе. Наша буровая занималась разведкой т. н. Восточной залежи. Это между п. Калья и 3-м Северным и на восток около 3-4 км. Когда-то во времена оные здесь произошёл взброс, и большой кусок рудного пласта приподняло до глубины 600 м. Работа шла круглосуточно вахтовым методом. Подвозили из города на автобусе, не доезжая до рудного поля около 2 км, затем вахты шли пешком по специально проложенным дощатым тротуарам. Вот даже в этом простом факте прокладки тротуаров для пешей ходьбы видна забота о буровиках! И вообще, в этой экспедиции буровики всегда были одними из главных фигур. Ведь от их успешной работы зависело благополучие целого коллектива.
На точке стоял 24-метровый деревянный башенный копёр и станок БС-1200 – очень неудачная копия шведского бурового агрегата В-3 с рычажной подачей. Главная неудача в том, что шестерни редукторов были выполнены из мягкого металла и постоянно ломались даже от половины положенных нагрузок. Ни один из них не отработал положенный срок, и все станки списали досрочно. А вот В-3 отработали более нормативных сроков. Скважина уже имела глубину около 400 м, и бурение шло нормально. Казалось, ничто не предвещало неприятностей. И тут однажды приезжаем на смену, а на скважине авария. Инструмент прихватило на забое и его нельзя поднять на поверхность. Причин такого рода аварий много – и субъективных, и объективных. По моему опыту, больше субъективных. Причём истинная причина всегда виновником скрывается, а всё валится на неуправляемую стихию, вроде неожиданного обвала стенок скважин. А старший буровой мастер должен найти истинную причину и предложить реальный план ликвидации аварии. Для буровой бригады авария – не только потеря сдельного заработка и премии, но и очень тяжёлый физический труд. Если бурение идёт нормально, то за восьмичасовую смену на этой глубине можно сделать на забой два рейса, т. е. два раза спустить и два раза поднять инструмент. При аварии же на забой за смену приходится ходить 4-5 раз взад-вперёд. Особенно тяжёл труд помощника бурильщика – он вручную свинчивает-развинчивает бурильные трубы (свечи), ставит и вытаскивает их из подсвечника, одевает и снимает элеватор. Вообще, как началась эта авария, то домой я приходил без рук и без ног. Да и заработка не было, а шёл повремённый тариф. В выходные дни я ходил в контору экспедиции и переписывал геологические отчёты по участку, рисовал геологические карты и собирал различный материал к диплому – бумаг требовалось много.
В это же время вдруг появилась неожиданная забава – мотоцикл. Начальником Кальинской геологоразведочной партии был дядя Стасика Виноградова, Зуровский Захар Зосимович, артиллерист, прошедший всю Отечественную войну. И вот в 1958 г. В. А. Ривкина решила посадить всех начальников геологоразведочных партий на персональный транспорт, и экспедиция приобрела для них пять мотоциклов "ИЖ-50Б". Это мощная гоночная машина с усиленной подвеской, большим расходом бензина и достаточно тяжёлая. Зуровский один раз на ней съездил на Калью, а при возвращении домой, как говорили злые языки, чуть не въехал в корову, переходящую через дорогу. Как человек крайне осторожный, он немедленно поставил технику во дворе своего дома и больше к ней не прикасался. Вообще, об осторожности Зуровского в ГРП ходили легенды. Шофёр автобуса на Калье позднее рассказывал, что когда организация получила первый автобус, и в салон впервые зашёл Захар Зосимович, то он сразу попросил показать ему самое безопасное место. Водитель показал второе кресло в правом ряду. С тех пор Захар Зосимович садился только на это место, все это знали, и никто его не занимал.
Однако вернёмся к мотоциклу. Однажды я пришёл к Виноградовым и увидел – перед воротами стоит мотоцикл. Стасик, конечно, не мог устоять перед стоящим без дела мотоциклом, перегнал его от Зуровского к себе и начал ездить. Я тут же загорелся и попросил научить и меня управляться с этой машинкой. Стасик показал все рычажки, я вскочил в седло, он сзади, и мы поехали по ул. Первомайской. Проехали, к моему удивлению, нормально до конца улицы, потом повернули назад и приехали к дому. Ощущение незабываемо приятное. Машина мощная, откликалась на малейший поворот ручки акселератора. С этих пор я полюбил мотоцикл прочно и навсегда. И в дальнейшем имел два в собственности. В то время было или нет ГАИ, я даже и не помню, но то, что у ездящих на мотоцикле никаких прав на вождение не спрашивали, это точно. Один раз поехали на Горный посёлок, и в самом начале горы мотоцикл заглох. Он всегда заводился легко от магнето кикстартером, а тогда я, вместо первой, включил вторую передачу – и ничего. Мотоцикл с места взял двух человек, на второй передаче и на подъём. Правда, жрал он очень много бензина, но проблем с этим делом не было никаких – приезжали в гараж геологоразведки и наливали полный бак. Тогда бензин стоил пять копеек за литр, но ехать на заправку и платить 70 коп. за бак считалось просто неприличным делом. Тогда же я однажды выпил у Виноградовых рюмку водки, и мы со Стасиком решили куда-то рвануть. Я сел за руль, он сзади, подъехали к ул. Североуральской, чтобы сделать левый поворот. Только начал заезжать на улицу, как боковым зрением увидел быстро приближающийся слева автобус. Реакция была мгновенной – я резко нажал на акселератор, и мотоцикл буквально перепрыгнул улицу. С тех пор стараюсь не садиться за руль машины или мотоцикла даже после рюмки водки. Если бы это был обычный мотоцикл, то от резкого открывания дроссельной заслонки карбюратор "захлебнулся" бы от излишка бензина, и двигатель бы сразу заглох, а гоночные мотоциклы тем и отличаются от обычных, что способны с места резко брать в карьер. Вообще, мы хорошо потренировались в езде за время каникул.
В середине августа с буровой я уволился и начал регулярно ходить собирать материал в контору экспедиции. Да и смысла особого не было продолжать работу – аварию не ликвидировали, бурение не проводилось, и учиться ничему особому тоже было нечему.
Как-то на улице встретил Мишу Дворцова. Это был наш парень. Школу закончил на три года раньше меня и получил ту же специальность по "Технике разведки". Но во время производственной