Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А дерево на земле — это ведь как звезда на небе. Наш крупнейший архитектор Альвара Алто за каждое сбережённое дерево давал строителям по бутылке водки, — сказал Вальдемар Меланко.

Мы с ним говорили о современном строительстве и необходимости беречь природу, говорили о том, что волнует сегодня людей всюду, в какой бы стране они ни жили.

Толстой начал «Воскресение» фразой: «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, — весна была весною даже и в городе».

Толстой писал о другом и в другой связи. Но его тоже волновало то, о чём говорили мы с Меланко.

В Финляндии не шесть тысяч, а свыше шестидесяти тысяч озёр — цифра для армянина фантастическая. И невозможно не подумать о Севане, единственном нашем Севане… У финнов есть пословица: воды да ветра у нищего вдоволь. В Армении так никогда не скажут. Ветра вдоволь у нищего. А вода — это богатство. И неспроста по-армянски говорят, что и от мочи мышонка может быть польза водяной мельнице.

В Финляндии есть озеро, а на озере остров, а на острове ещё одно озеро. В Армении есть горы, а на тех горах — другие горы:

В Армении, должно быть, больше шестидесяти тысяч гор. И обилие согласных в армянских словах, должно быть, от обилия камней. Об этом подумал я в стране шестидесяти тысяч озёр, в стране, где говорят на мягком, певучем языке гласных. И ещё я подумал о сказке, в которой русалка ключ от своего сердца забросила в озеро.

— В каком из озёр искать этот ключ? — спросил я у финской переводчицы Кирси Вяхяла.

И она мне сказала, что переводчику так же трудно найти ключ от оригинала, как было бы трудно в одном из шестидесяти тысяч озёр найти ключ от сердца русалки.

Кирси познакомила меня с молодым финским поэтом Яркко Лайне. Она подарила мне сборник его стихов на финском. Я попросил, чтобы она подстрочно перевела мне некоторые его стихотворения. Кирси долго вглядывалась в одну из страниц сборника — она переводила стихи в уме, про себя. Чувствовалось, что подстрочник не получался. Она ещё немного помолчала, а потом захлопнула книгу и сказала виноватым тоном:

— Это такие хорошие стихи, что нельзя их перевести.

Небольшой цикл стихов Яркко Лайне перевёл для меня Владимир Богачёв. (В Финляндию мы ездили втроём — Лев Озеров, Богачёв и я.) Главным образом это были стихи из сборника Лайне «Цирк огня и льда». Легко было заметить (даже по подстрочникам) пристрастие Лайне к ёмкому броскому образу: за окном неоновые вывески, как летающие тарелки, собравшиеся на карнавал… А цветок вожделения — синий, он такой синий, как джинсы садовника. В стихотворении «Идиллия» ветер поёт печальную песню у маленького кладбища, поезд врывается в тишину города и уходит, мерцает сквозь ветви дерева фонарь, и тишина вновь вступает в свои права. Но чтобы мы почувствовали, какая она, тишина, Лайне пишет: «Тихо. Так тихо, как тиха мечта бедного юноши». И традиционный идиллический пейзаж видится по-другому. И тишина уже другая.

Яркко Лайне тяготится обыденностью быта — и особенно быта городского: «В полутёмном углу дети сосут свою печаль — холодное молоко телевизора». «Как грустно. В радиоприёмнике горит свет. Но при таком свете нельзя даже читать. Я смотрю на свою девушку. Она, тряся бёдрами, подходит к окну и отодвигает занавеску». Здесь поэт нарочито груб. Бездуховность быта угнетает Лайне, угнетает героя его стихов. «Если бы, если бы наступила ночь, я бы на лету поймал горящую сигарету и нарисовал бы в воздухе огненное лицо». Лирический герой Лайне тщится уйти от серой, бескрылой действительности.

Мы познакомились ещё с одним молодым финским поэтом — Пентти Сааритсой. Он выступал на семинаре.

— Переводить невозможно, и в этом нет ничего удивительного, — сказал Сааритса. — Можно и надо удивляться другому, тому, что нельзя не переводить.

Сааритса много переводит с русского. Он работает вместе с Раей Рюминой. Сааритса и сам говорит по-русски. Но Рюмина — знаток русского языка и русской литературы. Им вместе работается хорошо и споро. Они совместно с Наталией Башмаковой, Пекки Песоненом и Анной-Майей Раиттилой издали сборник русских поэтов — Брюсов, Блок, Есенин. Они работают сейчас совместно с другими переводчиками над новыми сборниками русских поэтов на финском языке. На семинаре Рюмина рассказала, как они переводили знаменитых «Синих гусаров» Николая Асеева, стихотворение, воссоздающее образы декабристов, очень трудное для перевода. Стоило Рюминой прочесть на финском языке первую строфу, как Лев Озеров сразу же узнал оригинал. Рюмина читала по-фински, а Озеров вторил ей по-русски:

Сааритса — мастер стиха. Он артистично пересоздал на финском сложнейший ритмический рисунок, богатую звукопись «Синих гусаров». Хорошие стихи, считает Сааритса, — первое условие переводимости. Если оригинал прекрасен, то между переводчиком и автором оригинала устанавливается взаимопонимание. И это, утверждает Сааритса, важнее знания языка:

— Взаимопонимание прежде всего!

Сааритса пригласил нас в кафе «Централь», завсегдатаем которого он был. Здесь мы познакомились с молодым юристом, работником профсоюза рабочих Микко Ваарисом.

— Я хочу сказать от имени миллиона рабочих, что Пентти Сааритса — прекрасный поэт! — заверил нас Ваарис.

Сааритса к тому же — прекрасный человек. Мы с ним подружились. На вопрос: «Как живёшь?» — Сааритса ответил:

— Сейчас хорошо. Один раз я женился неудачно, а потом три раза удачно.

Лев Озеров сочинил тост в честь Пентти.

В работе семинара принимали участие финские писатели старшего поколения. Основной доклад был сделан Элой Пеннанен, известной финской романисткой.

— Мы не всегда в достаточной мере ценим наш язык, — сказала она. — Ведь он всё же является сильным выразительным языком… Отношение к нему надо изменить. В кругу профессиональных писателей и переводчиков часто встречается явное безразличие к финскому языку и его чистоте.

Эта мысль Пеннанен была поддержана многими финскими ораторами. Например, Майя Савутие говорила, как ещё в начале 60-х годов появлялись переводы, в которых тупое стремление сохранить вопреки финскому языку те или иные особенности оригинала приобретало в глазах финских читателей комические черты.

— Лишь молодое поколение финских переводчиков, — заметила Савутие, — избавилось от этой помехи, ставя себе задачей в первую очередь выражение мысли на хорошем, непринуждённом финском языке.

Издательского корректора Пяйвё Тауберта волновал вопрос, как избавиться «от плоскостей и бумажного вкуса в переводе». Но само выражение «бумажный вкус» (так перевели Пяйвё) — пример буквализма, как, впрочем, и рекламная надпись, увиденная нами в Хельсинки: «Средство для полового натирания».

Низкий уровень переводных книг объясняли на семинаре низкой оплатой труда переводчика.

— Получаемая переводчиками зарплата и в особенности их социальное обеспечение настолько малы, — сказал Пекка Песонен, — что люди, отлично владеющие русским языком, продолжают переходить на работу в сферу торговли и промышленности, где в них ощущается острая нужда.