Черная рука: читать начало книги онлайн

– Metti via la pistola, – сказал Петрозино. – Убери пистолет.

«Черная рука» запугала общественность до такой степени, что теперь итальянцев можно было арестовывать за одно только владение пистолетом.

– Это Петрозино, – продолжил детектив по-итальянски.

Уильям Лабарбера открыл дверь пошире, вглядываясь в фигуру, освещенную бледным лунным светом.

– Мой мальчик у тебя? – спросил он.

– Я его нашел.

Уильям опустил пистолет и стал кричать в дом на скорострельном итальянском. Через несколько секунд в дверном проеме показалась фигура Катерины Лабарбера. Она упала на колени прямо на пороге и пыталась целовать ноги Петрозино, затем воздела руки, будто обращаясь ко всем святым, к которым взывала о помощи в поисках ее мальчика.

Петрозино успокоил пару, велел им одеться, а затем повел на Малберри-стрит, 300. Едва увидев сына, Катерина схватила его в охапку и принялась неистово обнимать. «Я думал, она съест маленького Вилли», – сказал позже довольный Петрозино. Правда, Вилли немного разочаровал мать, сказав, что хочет видеть только сестру Рози[336].

Большинство детей, похищенных «Черной рукой», уже никогда не забывали, через что им пришлось пройти. Некоторые из вернувшихся молчали, поскольку бандиты «Черной руки» обещали, что если дети расскажут хоть что-нибудь, то их семьи жить не будут. Других просто убили. Бывало, у детей оставались шрамы от ремней или веревок, которыми связывали их запястья, а у одного (как минимум) на теле обнаружили следы ожогов. Одного спасенного в Чикаго мальчика описали так: «У него затравленный взгляд испуганного ребенка, а маленькое тельце его невероятно исхудало»[337].

Однако мальчик Лабарбера в ночь на 9 октября оказался в безопасности в своей постели, и Петрозино, как набожный католик, был чрезвычайно благодарен. По крайней мере, в тот раз он и его люди победили.

Даже Энрико Карузо, великий итальянский тенор, обратился к услугам отряда. Когда Карузо, находившийся тогда на пике славы, приехал выступать в Нью-Йорк, «Черная рука» пригрозила убить его, если он не заплатит им две тысячи долларов за защиту. Он заплатил. Почти тут же стали приходить новые письма, пока оперная звезда не собрала стопку «высотой в фут»[338]. За помощью Карузо обратился в Департамент полиции Нью-Йорка. Толпа копов и репортеров собралась вокруг стола, за которым записывал показания офицер, и стала слушать, как Карузо рассказывает свою историю: об угрозах; о трех итальянских телохранителях, которых он нанял, чтобы они сопровождали его повсюду; о заточенном клинке, готовом к извлечению из черной трости, с которой он не расставался; о пистолете, спрятанном за пазухой под пальто. Даже находясь в мрачном полицейском участке в центре Манхэттена, склонный к эпатажу Карузо не смог удержаться от того, чтобы не устроить представление. «Эти шантажисты не добьются от меня ничего, кроме холодного лезвия и пуль! – заявил он «зрителям». – Пусть идут подальше. Я готов ко всему. Они – сборище трусов»[339]. Американские полицейские, даже ирландские, лучезарно улыбались тщедушному певцу. Наконец-то нашелся итальянец, который был готов не только дать отпор «Черной руке», но и ответить им пулей на пулю. «На его лице расцвела радостная улыбка ребенка, – писал один журналист, – который чувствует, что совершил нечто достойное аплодисментов, и видит, как все американцы ему улыбаются». Но среди зрителей нашелся один человек – как оказалось, итальянец, образованный чиновник, оказывавший помощь полиции в пресечении преступлений, – который хмуро глядел на знаменитого тенора. «Дурак! – заметил он репортеру. – Он создает итальянцам дурную славу. Держать бы ему по-хорошему… рот на замке!»

Но угрозы со стороны Общества продолжились, и мужество Карузо потухло. Певец все больше и больше нервничал в моменты выхода к публике. Примерно в это время его познакомили с Петрозино, и они подружились. В конце концов Карузо признался детективу, что с него потребовали еще пять тысяч и он намерен эти деньги отдать. Карузо был не только сказочно зарабатывающим человеком – один лишь контракт со звукозаписывающей компанией Victor принес ему более двух миллионов, – но и удачливым инвестором. К моменту начала Первой мировой войны только уплаченный им годовой налог составил 154 тысячи[340]. Требуемая «Рукой» сумма была для него пустяком.

Однако Петрозино пришел в ужас: Карузо, его герой, элита итальянской оперы, певец, чей чистейший голос позволял ему выступать на больших стадионах без усиливающих звук приспособлений, собирается склонить голову перед этими животными?! В городе Петрозино? Детектив понимал, что требования будут только возрастать, пока не поглотят все состояние Карузо. «Это бездонная яма», – сказал он певцу. Он умолял Карузо передумать и предложил альтернативный план. Тенор, тщательно обдумав, согласился.

Карузо отправил ответ вымогателям. Он выплатит пять тысяч. Однако с одним условием: место для передачи денег он назначит сам, в Манхэттене. Стоит ли пояснять, что тенора должен был изображать Петрозино? Общество согласилось на условия Карузо. В назначенный день Петрозино облачился в накидку и костюм, напоминающий одежду певца, и поспешил в условленное место. Встретившись с головорезами, он сумел одолеть и арестовать их, после чего вернул наличные испытавшему облегчение Карузо. История об оперативном гамбите Петрозино потом годами ходила по Маленькой Италии.

Триумф детектива получился воодушевляющим, однако волна террора продолжала захлестывать улицы нижнего Манхэттена, и возмущенное негодование нью-йоркских газет перешло в набат. Таммани-холл, с его чуткими антеннами, трепетно реагирующими на все, что могло нарушить гладкий ход его правления, понял, что проблема преступности требует уже самого пристального внимания. Мэр Нью-Йорка Джордж Макклеллан-младший, сын генерала Гражданской войны Джорджа Б. Макклеллана, начал подыскивать нового комиссара полиции вместо Уильяма Мак-Эду. Наконец мэр остановил свой выбор на грубом, колоритном и в целом типичном представителе американской военщины по имени Теодор А. Бингем по прозвищу Генерал.

Импозантный янки Бингем был армейцем до мозга костей. Высокий и поджарый, с телом, которое напомнило одному репортеру «изголодавшуюся пантеру»[341], он постоянно пребывал в движении. «Он солдат во всех отношениях, – отмечала газета Los Angeles Times, – воплощение энергии, грубой грации и отваги»[342]. Родословную Генерала наполняли священники и воины – среди предков его были и солдаты Войны за независимость, и священнослужители Коннектикута. Он стал лучшим выпускником Йельского университета, прежде чем проследовать по стопам своих предков в Вест-Пойнт[343], откуда вышел в звании младшего лейтенанта. Но так сложилось, что Бингем ни разу не увидел поле боя. Поскольку его военной специальностью было инженерное дело, в 1897 году в звании полковника он приехал в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы осуществлять надзор за общественными зданиями столицы. Великолепно показав себя на этом посту, он удостоился приглашения в Белый дом, где, по выражению одной газеты, стал служить президенту Мак-Кинли в качестве «мажордома, старшего барабанщика, секретаря по социальным вопросам или чего-то в этом роде»[344]. Трудно представить этого бесцеремонного и вспыльчивого человека в качестве общественного арбитра Белого дома, однако он обладал организаторским складом ума, и Мак-Кинли был вполне доволен его работой.

Но после того, как президентом стал Тедди Рузвельт, дела пошли не так гладко. Между мужчинами возникли «огненные трения»[345]. «Белый дом оказался недостаточно большим, чтобы вместить в себя двух Теодоров»[346], – написал один журналист после того, как некая загадочная ссора за ужином в Белом доме (подробности которой так и не были разглашены) закончилась полным разрывом. Бингема повысили в звании до бригадного генерала и отправили осуществлять инженерный проект в северной части штата Нью-Йорк, где во время исполнения им служебных обязанностей на его ногу упал трехсоткилограммовый буровой станок. Врачам пришлось ампутировать ему конечность, и с тех пор Генерал стал пользоваться толстой тростью, которой часто размахивал, как боевой дубиной. На этом его военная карьера завершилась. Назначение комиссаром полиции Нью-Йорка выпало на трудные времена его жизни.

Обладавший торчащими усами и ярко-голубыми глазами Бингем производил впечатление настоящей динамо-машины, выдающей безграничные запасы энергии. Что касается особенностей его личности, то казалось, только Ивлин Во[347] мог бы вполне отдать ему должное. Генерал был прямолинеен, эпатажен, политически наивен и обладал одним из самых оригинальных словарных запасов среди деятелей американской политической сцены. Все, что он произносил, он изрекал с небывалой экспрессией. «Говорят, – писал один репортер, – что, когда он собирается выразить решительное мнение или твердую решимость, его челюсти щелкают так, что просыпается министерская кошка»[348]. Для придания своим словам убедительности Бингем лупил тростью по кафедре или любой другой удобной поверхности. Он был известен тем, что ругался, как морской пехотинец, говорил «эй ты» (привычка, приобретенная за время инженерной деятельности на прибрежных равнинах) и тем, что яростно ненавидел дураков.

Когда ему предложили занять должность комиссара Департамента полиции Нью-Йорка, Бингем удивился, но с готовностью согласился. Его знакомство с подчиненными и представителями городской прессы запомнилось надолго. Журналисты публично сокрушались, что не могут точно воспроизвести приветственную речь нового комиссара для своих читателей, поскольку в ней содержалось слишком много слов, «делающих ее непригодной для публикации в любом крупном богобоязненном журнале»[349], однако один репортер сумел воссоздать фрагмент, удалив оттуда все ругательства:

Копам это понравилось. Прессе понравилось еще больше. Речь, по меткому выражению одного из журналистов, «взорвалась шрапнелью: пиф, бах, бинг – Бингем!» Когда нового комиссара спросили, какие политические взгляды он исповедует, он ответил: «Знаете, американский военный – это просто американский гражданин, черт возьми!», что прозвучало необычайно остро в городе, который был прискорбно разделен между республиканцами и демократами. Воодушевленные газеты даже изобрели новый глагол «бингемить», что означало «говорить то, что думаешь».

Бингем многим напоминал Тедди Рузвельта, но без политической хитринки. Безусловно, он работал так же усердно, как Рузвельт (в том числе, к неудовольствию «синих мундиров», и по субботам), и у него были свои четкие требования: он стал добиваться, чтобы подчиненные встречали его громким военным приветствием, ввел в департаменте современную на тот момент систему карточного учета и усовершенствовал методы рекрутирования сотрудников полиции. Он завел досье на всех полицейских, хранившиеся в отдельных папках, и поклялся пресекать любые превышения должностных полномочий[350]. «Это будет либо правильное дело, – сказал он несколько загадочно, – либо пытка»[351]. Любой полицейский, который пренебрежет обязанностями или попадется на взятке, будет штрафоваться за первые два нарушения, «а потом за топор возьмусь я».

Он честно признался, что не доверяет никому – даже самому себе. Он открыто провозглашал, что должность комиссара – это коррупционная кормушка, и все, что он мог пообещать от себя, это попытаться противостоять соблазнам города. «Я буду следить за собой, – сказал он газете Los Angeles Times. – До сегодняшнего дня я вел себя удовлетворительно. Однако ничего не могу сказать о дне завтрашнем – как любой другой порядочный человек. Мне грозит единственная опасность – это деньги. Я могу быть охвачен, как вы понимаете, общим безумием. „Возьми миллион“, – прошепчет мне дьявол. И здравствуй, срам – с лошадьми, автомобилями, джерсейскими коровами и домом за городом, что закончится в итоге сумасшедшим домом или тюрьмой»[352]. В целом именно безжалостные амбиции, а не коррупция, изглодали организационную работу Бингема и его отношения с Петрозино. Но вначале, по крайней мере, казалось, что он полон решимости справиться с собой и своими недостатками.

Бингем с первого дня стал пользоваться успехом у публики. Жители Нью-Йорка давно хотели видеть на этой должности кого-то, кто проявил бы жестокость в борьбе с преступностью, и Бингем всецело соответствовал их ожиданиям. Грубоватая речь Генерала и воинственные метафоры указывали на то, что он готов вступить в войну с Обществом. «Жители Нью-Йорка, – писал один очевидец, – ожидают, что „Черная рука“ будет довольно жестко „забингемлена“, прежде чем сменится полицейское руководство»[353].

Петрозино был очарован новым комиссаром. Мак-Эду проявил себя искусным политиком, и именно он одобрил создание Итальянского отряда, но его сердце, казалось, никогда не лежало к борьбе. Зато Бингему не терпелось вступить в бой. Он приказал организовать непрерывное наблюдение в отношении предполагаемых лидеров крупнейших банд «Черной руки» и предложил любому полицейскому, который сможет обнаружить улики, позволяющие их осудить, повышение до детектива первого класса. «Наконец-то, – объявил Петрозино, – мы обрели комиссара, который нас понимает»[354]. «Мы» могло относиться к копам, к отряду, к итальянцам или ко всем сразу.

Для организации работы в своей новой «епархии» Бингем взял на должность заместителя комиссара полиции Артура Вудса. Вудс был еще одним янки – высоким, представительного вида, образованным. Он вырос в Бостоне, родившись в известной и богатой семье, учился в латинской школе, затем поступил в Гарвард. Молодой выпускник стал преподавать в Гротоне[355], где одним из его учеников был сам Франклин Делано Рузвельт, однако идиллический кампус подготовительной школы показался Вудсу слишком скучным. Вдохновленный набирающей ход Эпохой прогрессивизма[356], он уехал в Нью-Йорк и стал репортером газеты Evening Sun, зарабатывая ничтожные 15 долларов в неделю. Он снял комнаты в Гарвардском клубе[357] и вступил в Рэкетс-клуб[358], чтобы поддерживать форму[359].

Прежде чем согласиться на должность заместителя комиссара, Вудс попросил время на поездку в Европу за свой счет для изучения методов работы заокеанской полиции. Подробно вникнув в деятельность Скотленд-Ярда, он вернулся в Нью-Йорк[360]. Приступив к службе, Вудс проявил себя творчески мыслящим человеком, который гораздо лучше своего начальника умел проявлять простые человеческие качества. Один репортер, бравший у него интервью, заявил, что Вудс «производил сильное впечатление человека, которому свойственны энтузиазм, доброта, острое чувство юмора, умение получать радость от своей работы, любовь к честности и горячая симпатия к людям»[361]. Одной из задач Вудса на новой работе стало присматривать за Итальянским отрядом.

Если какое-либо облако и омрачило первые дни Генерала, то принесло его со стороны Таммани-холла. Политическая машина, возглавляемая Большим Тимом Салливаном и его скрытным миниатюрным двоюродным братом Маленьким Тимом Салливаном, отнеслась к назначению на пост комиссара этого вояки и откровенного реформатора весьма прохладно. Большой Тим Салливан являлся бесспорным правителем Манхэттена ниже 14-й улицы. Он был красив, высок, общителен и имел острый, как нож, язык – «величайший владыка, какого когда-либо знала политическая жизнь Нью-Йорка»[362]. Само собой, он был коррумпированным, но при этом и высокоэффективным политиком, действительно заботившимся о своих избирателях. Когда ирландская банда принялась «кошмарить» ортодоксальных евреев в районе Таммани, весть об этом вскоре дошла до Большого Тима. Он немедленно приказал Департаменту полиции Нью-Йорка захватить здание клуба, в котором гнездилась шайка, и прогнать хулиганов оттуда вон. Как только банда была изгнана и помещение очистилось, Салливан самостоятельно подписал договор аренды, раздобыл Тору и превратил клуб в синагогу, в которую пригласил ортодоксальных евреев, лично встретив их у дверей рукопожатием. Подобные жесты сделали из Салливана легенду, а его жизнь на широкую ногу только добавила ей блеска: в своем персональном номере в сказочном отеле «Оксидентал» он пять лет подряд без перерыва вел игру в покер. Варьете, игорный бизнес и нескрываемое взяточничество превратили его в миллионера, и для ирландцев он стал полубогом – живым символом того, чего могли добиться в Америке такие как они.

Его двоюродный брат, Маленький Тим, казался тенью, отбрасываемой ярким светом от Большого Тима. Кузен и правда был мелким, крепко сбитым и ершистым. Он прошел не менее тяжкий путь, чем Петрозино. Точно так же начищал он чужие ботинки на Брум-стрит, прежде чем стать рассыльным при журналистах на Парк-Роу и получить диплом юриста специальным актом законодательного собрания штата. Его острые локти и склонный к подозрительности склад ума превращали его в грозного противника. Однако он искренне верил в ирландский стиль ведения дел. «Человек из Таммани, – сказал однажды Маленький Тим газете New York Times, – обязан кормить голодных, одевать голых, хоронить нищих и поддерживать добрые отношения со всеми»[363].

У этой странной парочки, казалось, никогда не возникало серьезных политических разногласий. «Их привязанность друг к другу более чем братская, – отмечала газета Albany Evening Journal. – Она почти женственна в своей нежности»[364]. Однако Салливаны не терпели ренегатов. Рассказывали, как Большой Тим надушил бюллетени в день выборов, чтобы потом нюхать руки избирателей, убеждаясь, действительно ли они проголосовали[365]. За годы деятельности кузены загасили несколько волн, поднятых ярыми реформаторами. Братья кусали за лодыжки всех ступавших на территорию Салливанов, заставляя их сбега́ть обратно в свои особняки на Пятой авеню с завываниями об «ирландцах с лунообразными лицами» и смерти демократии. Для Салливанов комиссар Бингем олицетворял хорошо знакомый им тип человека с протестантской голубой кровью, который жаждет отобрать то, что ирландцы заработали тяжким трудом и честным взяточничеством. Разумеется, они не собирались этого допустить.

Кузены осуществляли финансовую власть в городе посредством Палаты олдерменов, финансировавшей широкий спектр городских учреждений, включая Департамент полиции Нью-Йорка. Как только Бингем переступил порог управления на Малберри, 300, Салливаны и их союзники в Палате принялись атаковать его через прессу, называя безнадежным неуклюжим аутсайдером, угодившим не в свою тарелку. «Он так мало знает о городе, что даже не сможет описать хотя бы три его улицы, – заметил Большой Тим. – На мой взгляд, Палата не должна обращать никакого внимания на такого некомпетентного и высокомерного человека, как генерал Бингем»[366].

[336] В один из понедельников…: описание взято из статьи Willie’s Own Story of His Kidnapping // New York Times, 10 октября 1906 года.

[337] «У него затравленный взгляд…»: Chicago Daily Tribune, 14 октября 1908.

[338] «высотой в фут»: Dash, The First Family, p. 68.

[339] «Эти шантажисты не добьются от меня…»: Sidney Reid, The Death Sign, p. 711).

[340] …составил 154 тысячи: Michael Scott, The Great Caruso, London: Hamish Hamilton, 1988, p. 168.

[341] «изголодавшуюся пантеру»: Los Angeles Times, 28 апреля 1907 года.

[342] «Он солдат…»: там же.

[343] Вест-Пойнт – старейшая военная академия Соединённых Штатов Америки, основанная в 1802 году.

[344] «мажордома, старшего барабанщика…»: Princeton (Minn.) Union, 4 апреля 1907 года.

[345] «огненные трения»: там же.

[346] «Белый дом оказался недостаточно большим…»: там же.

[347] Артур Ивлин Сент-Джон Во (1903–1966) – английский писатель-романист, заслуживший славу язвительнейшего сатирика.

[348] «Говорят…»: там же.

[349] «делающих ее непригодной…»: там же.

[350] Безусловно, он работал…: Thomas M. Pitkin, The Black Hand, p. 64.

[351] «Это будет правильное дело…»: Los Angeles Times, 28 апреля 1907 года.

[352] «Я буду следить за собой…»: там же.

[353] «Жители Нью-Йорка…»: Princeton (Minn.) Union, 4 апреля 1907 года.

[354] «Наконец-то…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 69.

[355] Здесь: школа Гротон – частная епископальная школа-пансионат, основанная в 1884 году и находящаяся в городе Гротоне, штат Массачусетс.

[356] Эпоха (или эра) прогрессивизма – условный период в истории США (1890-е – 1920-е годы), характеризующийся масштабными социальными и политическими реформами, вызванными высокой активностью социальных низов.

[357] Гарвардский клуб Нью-Йорка, обычно называемый Гарвардским клубом, – это частный общественный клуб, расположенный в центре Манхэттена, который был основан в 1887 году. Стать его членами могут только выпускники, преподаватели или представители правления Гарвардского университета.

[358] Рэкетс (англ. rackets или racquets) – вид спорта для закрытых помещений, родственный сквошу, в который играли в Соединённом Королевстве, США и Канаде. Был популярен до Второй мировой войны.

[359] Он вырос в Бостоне…: биографию Вудса читайте в газете New York Times от 31 августа 1907 года.

[360] Прежде чем согласиться…: Boston Daily Globe, 25 июля 1907 года.

[361] «производил сильное впечатление…»: недатированная вырезка из Christian Science Monitor, газетный архив семьи Петрозино.

[362] «величайшим владыкой…»: Thomas M. Henderson, Tammany Hall and the New Immigrants: The Progressive Years, New York: Arno Press, 1976, pp. 4, 10.

[363] «Человек из Таммани…»: некролог, New York Times, 23 декабря 1909 года.

[364] «Их привязанность друг к другу…»: Albany Evening Journal, 13 сентября 1913 года.

[365] …Большой Тим надушил бюллетени…: M. R. Werner, Tammany Hall, New York: Doubleday, 1928, p. 439.

[366] «Он так мало знает о городе…»: Pozzetta, The Italians in New York City, 1890–1914», p. 208).