Бонжур, Софи: читать начало книги онлайн

Фред смастерил эту кормушку для десятилетней Софи из обрезков досок и старой шины, и она получилась прочной, способной противостоять любой непогоде.

Птичий замок. Ее замок. В те дни, когда все казалось ей черным и мысли куда-то утекали из головы, она ходила смотреть на птиц. Птицы прилетали и улетали, а она слушала их болтовню, шелест их крыльев, и это исцеляло ей душу.

В линованном блокноте, выигранном в приходскую лотерею, она тщательно записывала свои наблюдения за птицами. Следила за их перебранками, замечала проявления малодушия или, наоборот, достойное отступление перед более сильным противником. «Лесная завирушка прилетела первой, – записывала она огрызком карандаша. – А синица-московка еще кружит».

Первыми получали добычу те, кто покрупнее – домовые воробьи и ленушки. А лазоревки и московки были вынуждены ждать в зарослях лавра. Щеглы и лесные завирушки составляли некую среднюю коалицию.

Вот где действительно можно было получить уроки жизни, хотя и несколько беспокойные. А также кое-что понять и насчет любителей травли, и насчет тех, кому изначально дано значительно больше, чем всем прочим.

Возле дома священника птицы, похоже, просто процветали, благо отбросов там всегда хватало. Остатки рыбного пирога и рагу из бычьего хвоста, селедочные хвосты и головы – вряд ли, правда, такая пища была птицам полезна, вполне возможно, они даже травились этими вонючими отходами, но тогда одну стаю сменяла другая, состоящая из двоюродных сестер и братьев первой. Впрочем, об этом Софи никогда в точности известно не было.

Она отошла от кормушки, пробормотав: «Вы уж меня простите, что я вам “Спам” подсовываю».

И сразу же забыла о сожалениях, потому что птицы, маленькие, ясноглазые, прожорливые, шумливые, так и накинулись на предложенное угощение. Казалось, они кричат: «Добро пожаловать, Софи!» А насчет еды они и не думали капризничать.

Мелкие синички, как всегда, прятались пока под уродливым лавровым кустом. Софи всегда старалась их защитить и все остатки высыпала к ним поближе.

Ее вдруг охватила волна благодарности – просто за то, что эти птички существуют. А еще за их доверие, пусть даже кажущееся, за то, что они с таким аппетитом поедают ненавистный «Спам». И за то, что под перышками у них бьются настоящие сердца, такие крохотные, такие хрупкие, такие недолговечные.

Всего за несколько минут, проведенных в обществе птиц, ей удалось полностью избавиться от всех своих беспокойных мыслей. И сейчас вокруг нее не существовало ничего, кроме земли, неба, близящегося дождя и мелькания птичьих крыльев, поскольку за пиршественным столом, как всегда, устанавливалась своя иерархия.

Обернувшись, Софи посмотрела в сторону моря. От него, казалось, исходило некое полуденное свечение, в котором словно расплывалась темная линия горизонта.

Итак, где же она теперь оказалась?

В типичной английской деревне. Такие деревни она когда-то рисовала и описывала, выполняя домашние задания по географии. Население равно примерно полутора тысячам. Самые старые дома толпятся у скрещенья улиц и дорог, а остальные вытянулись в одну линию по направлению к Даунз, меловым холмам Южной Англии. «Эти дома словно умоляют, чтобы их подняли повыше на холмы», – говорила Камилла.

Дорожное движение в деревне минимальное – скрежет тормозов или захлебывающийся взвизг заднего хода на центральном перекрестке вполне способны заставить здешнего жителя подскочить от неожиданности. Мужчины обычно работают в поле или уезжают и нанимаются в порты южного побережья. Горстка наиболее прогрессивных молодых женщин старается найти работу в ближайшем рыночном городе Винчелфорде, но там существует жестокая конкуренция, особенно из-за мест в открывшихся после войны магазинах «Вулворт». Замужние женщины остаются дома, занимаясь детьми и хозяйством. На людях они появляются только для того, чтобы выполнить некую неоплачиваемую общественную работу, на что правительство всегда очень рассчитывает (но никогда в этом не признается).

Нет, все-таки пора в церковь.

Извилистая улочка, ведущая на холм к церкви, была вся в рытвинах. Кирпичи, вывалившиеся из стен окрестных домов, прятались в грязи, словно поджидая, чтобы какой-нибудь неосторожный прохожий об них споткнулся. Глубокие лужи, до которых никогда не добирались солнечные лучи, грозили намертво засосать башмаки. Ближе к церкви над улочкой, словно оберегая ее, склонились деревья.

Ворота, ведущие на кладбище, так поросли белым, зеленым и серым мхом, что стали похожи на кружево. Отворяя ворота, Софи испачкала пальцы и вытерла их о траву.

Церковный двор являл собой некое замкнутое царство, населенное маргаритками и маками и окаймленное старыми тисами и кипарисами. Ряды старых деревьев охраняли неровные ряды старинных надгробий рядом с церковью. А относительно недавние могилы, в том числе и могилы погибших на минувшей войне, веером расходились к самым границам кладбища.

Камиллу похоронили под тисом. Травы со всех сторон наступали на маленькое надгробие, грозя совсем скрыть и его, и куст розмарина – «розмарин, роса моря», – который Софи попросила Фреда Панкриджа посадить на могиле матери. «Когда цветет розмарин, богородица правит миром», – говорил Фред.

Камилла Морель, 1917–1948.

Софи судорожно вздохнула.

Может, ее кости и покоятся под этим камнем, только самой Камиллы здесь нет. Она где-то в другом месте.

Как и домик приходского священника, эту красивую церковь построили в те времена, когда цветные витражи решено было заменить простыми широкими окнами. В солнечные дни свет буквально заливал алтарь, суля каждому добро и просвещение. Софи давно обратила внимание на то, какая в этом содержится ирония. Здешние жители были в основном людьми мрачноватыми, предпочитавшими для своих религиозных обрядов огонь и известняк. А уж если кто-то из них грешил – а согрешить в Пойндсдине было легче легкого, – то прихожане готовы были аплодировать уже самой идее сбросить согрешившего в геенну огненную.

Церковные двери были прочны и обиты гвоздями. Перед тем как Софи удавалось толчком их отворить, она каждый раз с мрачным видом была вынуждена бороться с дверной ручкой в виде тяжелого железного кольца.

– Ну вот наконец и ты! – возвестила миссис Беньон, когда Софи удалось-таки преодолеть сопротивление дверей и проскользнуть внутрь. – Опаздываешь! Я уж решила, что ты снова сбежала в эту твою школу для богатеньких. – Она ткнула пальцем в сторону молельных скамей, где в рядок сидели дети, охваченные свирепой скукой. – Ну и как ты этих-то Библии учить собираешься?

Бетти Беньон ни добротой, ни ласковым нравом отнюдь не славилась. Ей, девушке из Ист-Ридинга, вышедшей замуж за кузнеца Эрика, понадобились долгие годы, чтобы в Пойнсдине ее приняли. Не способствовал расположению к ней и жаркий слушок о том, что некогда Бетти осмелилась поработать контролером в универсальном магазине. Была она высокой, худощавой и такой же злобно-шипучей и беспокойной, как пойманная змея в коробке.

«Родом я из Йоркшира, как хочу, так и говорю!» – не раз заявляла она, а это означало, что она вот-вот пульнет в какого-нибудь несчастного и абсолютно невинного человека яростным глагольным вариантом V–2[14]. Ей явно была скучна жизнь деревенской жены, однако она все же заставила себя подчиниться здешним законам и нормам.

Пребывая в явном раздражении, Бетти продолжала в упор смотреть на Софи, словно пытаясь внушить ей, что занятия с группой шестилеток – это некая особая форма пытки.

Софи быстро глянула в сторону маленького Мики, известного под кличкой «Бедоносец», который уже настолько извертелся, что был готов грохнуться с края молельной скамьи. Он в ответ скорчил ей рожу, и Бетти, заметив это, тут же заявила:

[14] Здесь: ругательством. V–2 – баллистический снаряд на жидком топливе, созданный немцами к концу Второй мировой войны и использовавшийся для бомбежек в основном Лондона.