Бонжур, Софи: читать начало книги онлайн

У меня уже была ты, когда я поняла, что снова начинаю заболевать, и я решила остаться здесь, где у меня была работа и крыша над головой. А еще я пришла к выводу, что и в Париже, вполне возможно, буду чувствовать себя такой же отверженной, как и в этой чужой английской деревне. Здесь у тебя, по крайней мере, был какой-то дом, но я отнюдь не испытывала уверенности, что он у тебя был бы, если бы я прямо сразу вернулась во Францию.

Софи, есть определенная сумма денег, которые мне удалось привезти с собой. Это деньги твоего отца – он заработал их, продавая картины. Я сказала Ноксам, что эти деньги необходимо потратить на твое образование.

Возьми то, что от этой суммы останется, и используй для осуществления собственных планов. В жизни тебе придется порой хитрить, потому что мужчины любят брать командование на себя и диктовать женщинам свои условия. Но я хорошо усвоила преподанные мне жизнью уроки и твердо знаю, что полагаться можно только на себя. Ни от кого нельзя зависеть. Твои душа и мысли всегда должны оставаться независимыми.

Оказывается, веру (любой вариант веры) сохранить очень сложно. Кто знает, что будет с нами после смерти? Но я отчего-то уверена, что навсегда останусь с тобой, моя дорогая девочка. И в течение всей твоей жизни буду за тобой присматривать. И в свое время, когда и тебе придет пора умирать, я буду рядом. Я буду ждать тебя. Вместе с твоим отцом.

Я пишу тебе по-французски, потому что только так сохраняется некая возможность сохранить все сказанное исключительно между нами. Англичане ведь обычно очень слабо владеют иностранными языками – они островитяне, а все островитяне немного странные».

И не было у Софи ничего дороже этих двух писем.

Глава четвертая

Кухня. Арена пыток и мучений. Кухня изобретена, чтобы заживо похоронить женщину.

«Не перегибай палку, – говорила Хетти. – Некоторые женщины свою кухню просто обожают».

Но эта кухня была в ужасающем состоянии. И насквозь пропахла плесенью.

Подбоченившись, Софи обозревала поле предстоящего сражения.

В раковине навалены немытые кастрюли и сковородки. Всюду какие-то объедки. Кухонные полотенца настолько заскорузли от грязи, что просто умоляли Софи немедленно их сжечь. Стены требовали тщательного мытья, сиденья стульев, зараженных жучком, были омерзительно липкими.

После смерти Камиллы дом священника быстро и неуклонно погружался в трясину отвратительной запущенности. Детская невинность – вещь поистине спасительная и чудесная, так что до поступления в «Дигбиз» эти мерзости Софи не тревожили; но стоило ей оказаться в царстве чистой кожи, тщательно выстиранной одежды и вымытых шампунем волос, и она решила, что грязь и беспорядок в доме – это и есть происки дьявола.

Софи подмела пол, отскребла столешницу, совершила набег в прачечную и даже предприняла попытку кое-что выстирать, буквально содрогаясь от отвращения, ибо между пальцами у нее текла не просто грязная вода, а липкая жидкая грязь. Было ясно: надо отсюда бежать и для этого как-то раздобыть деньги. Свои собственные деньги. Вот только как до них добраться? И как вообще устроить переезд в другую страну? Нужно ли заказывать билеты заранее? Или, может, сперва стоило бы подыскать во Франции какое-то жилье?

Устроив себе перерыв, Софи очистила местечко рядом с хлебницей, сделала себе сэндвич со «Спамом», уселась и стала есть. Это было ужасно. Просто ужасно. Она почти с ностальгией вспоминала школьные булочки (с неизменным привкусом соды) и поджаренный хлеб (больше похожий на сухари), который они с Хетти обычно намазывали мармеладом.

Но куда хуже, чем состояние кухни, оказалась та ситуация, с которой она столкнулась, едва успев вернуться в домик священника. Она пробыла здесь всего несколько часов, но сразу оказалась замешана в тот разлад, что царил в брачных отношениях Осберта и Элис.

Религия, благотворительность, глубоко въевшаяся грязь и бесконечные запреты.

«Спам» противно прилипал к языку и – если такое вообще возможно – имел вполне розовый вкус и, в общем, являл собой отвратительное розовое месиво.

Хетти утверждала, что Софи очень сильная и храбрая – это мнение основывалось на умении Софи отбить любую атаку Лидди, которой было все равно, кого травить. Софи нашла весьма радикальное решение этого вопроса. Достаточно было всего лишь рассказать одноклассницам, что у Лидди груди разного размера и в этом очень легко убедиться. Как же хохотали девчонки, они прямо-таки выли от смеха. Но то был смех недобрый, хотя и очищающий.

После первичной уборки запах плесени, похоже, стал еще сильнее, и Софи принялась искать его источник. Но обнаружила его лишь минуты через две, сунув голову под стол, где в щель, как оказалось, завалился кусочек бекона, настолько заплесневевший, что им пренебрегли даже мыши. Софи веником извлекла эту гадость из-под стола, завернула в газетный лист и бросила в мусорное ведро.

Дегтярного мыла она старалась избегать – от него кожа на руках начинала трескаться и кровоточить – и решила для начала попросту замочить грязную посуду в холодной воде. Открыв кран, она посмотрела в окно, находившееся прямо над раковиной. На западе уже собирались тяжелые облака, обещая в скором времени дождь.

А какую, собственно, жизнь она сочла бы для себя лучшей, чем эта?

– Хорошая жизнь прежде всего должна быть полна любви, – как-то сказала она Хетти. – Не к прекрасным юношам, а к самой жизни, ко всему живому. К тому, что эту жизнь составляет. К хорошей еде, к красивой одежде, к прекрасным картинам. К чудесным людям. И к горячим пончикам.

Хетти слушала ее с таким восторгом, словно стала свидетельницей первого чтения Нагорной Проповеди.

– А ты кого-нибудь любишь, Софи?

– И ты еще спрашиваешь! Я люблю тебя, Хет. Очень люблю.

Умение любить всей душой должно было быть непременным условием хорошей жизни, но в данный конкретный момент Софи, будь проклято все на свете, не знала больше ни одного человека, которого ей хотелось бы одарить щедрой благодатью своей любви.

Однако пора было идти в церковь.

Прихватив с собой остатки сэндвича и – в связи с явной угрозой дождя – свой школьный габардиновый макинтош, Софи первым делом направилась к птичьей кормушке.

Кормушка была повернута лицом к переулку, ведущему к церкви. Очень удачно, ибо это позволяло и птицам, и прихожанам рассматривать друг друга.