Люди обступали причудливые автомобили, а из открытых кабин вырастали мужские тела в шлемах, перчатках, сапогах и форме разной расцветки. Но наибольшая концентрация болельщиков наблюдалась в области красного болида под номером 85. Его пилот, кстати, вовсе не спешил показываться. В нетерпении я подошла ближе, насколько это было возможно.
Мне было жутко интересно, совпадет ли реальный Гектор с тем, кого я себе представляла. А потому я стояла, смотрела и ждала, испытывая желанное равенство с окружающими и щекочущее возбуждение, эпицентр которого находился у меня в диафрагме. Мне нужно было только взглянуть, одним глазком, и я бы ушла оттуда с чистой совестью. Это томительное волнение, когда находишься у границы неизведанного и вот-вот переступишь черту!
Наконец под всеобщее одобрение дверца кабины откинулась, и снаружи появилась длинная рука и очень длинная нога. Девушки завизжали, подпрыгивая на месте. Долговязая и гибкая, как ивовый прут, фигура, обтянутая красно-белой формой, встала на обе ноги и приветственно-робко подняла руку в серой перчатке до локтя. Публика впала в экстаз.
Из-за шлема с отражающей пластиной, радужно переливающейся в области глаз, я не видела его лица, но мне уже было смешно: как он вообще поместился в болиде? Это просто немыслимо. Куда он дел свои ноги? Каким иероглифом майя ему пришлось согнуться, чтобы не просто чувствовать себя комфортно, а сконцентрироваться для успешной езды? Этот нелепый рост никак не увязывался с моим представлением о самом прославленном гонщике Уотербери, местном звезданутом идоле.
Интересно, как часто он слышал, что со своими физическими данными выбрал не тот спорт?
Я засмеялась, но из-за шума меня никто не слышал, что позволило хихикать ровно до тех пор, пока Гектор не снял свой блестящий шлем. Когда он взял его в одну руку, а другой продолжил махать окружающим в знак приветствия, кивая со сдержанной улыбкой, я подавилась слюной, закашлялась и изумленно смолкла.
Вспышка. На миг все стало слепяще белым.
Трудно было поверить собственным глазам. Я ощутила, как онемели руки и ноги и как странно ими шевелить – будто под кожей у меня сильно газированная жидкость, которую намеренно взболтали и держат под давлением.
Гектор оказался совсем не таким, как я представляла. Внешний вид его, мягко говоря, уничтожил мои предположения и доверие собственной интуиции. Пораженная этим диссонансом, я наблюдала, как победителю пожимают руки в высоких перчатках, как его обступают девушки, стремясь любовно прикоснуться хотя бы к краю его формы, как обливают его душем из шампанского, а он неловко прикрывается рукой, и все смеются и радуются, словно на землю снизошел рай.
Только мне было не смешно. Почему-то в груди засаднило, будто я на большой скорости напоролась солнечным сплетением на ручку велосипедного руля. Со мной было подобное в детстве, я тогда долго не могла вдохнуть полной грудью. Будто кол забили в грудную клетку прямо между ребер. Сейчас такие же ощущения.
– Эй, Сара!
Я быстро обернулась. В кислотно-желтой облегающей форме, придерживая шлем под мышкой, ко мне приближался Билл Хартингтон, которого я едва узнала. Люди расступались, пропуская его и неловко похлопывая по плечу и спине.
– Ты все же пришла! Рад видеть. Постой, я сейчас.
Парень направился пожать руку своему главному сопернику. Пока их фотографировали вместе, я затерялась в толпе и в смешанных чувствах покинула Гранж Пул Драйв. Хватит с меня шоковой терапии, уже и так все системы организма сбоят.
Это что вообще сейчас было?
7. Покажи мне выход
– Ну что, ты была на гонках? Тебе понравилось там? Видела Гектора? Скажи, ведь красиво у нас на Гранж Пул Драйв? Ведь здорово, правда?
Эти и еще десятки разнообразных вопросов на одну и ту же тему градом сыпались на меня после посещения автодрома. Несколько дней молва о прошедших гонках не утихала – это событие сильно встряхнуло Уотербери, а мою жизнь и вовсе перевернуло вверх дном.
Всех до помутнения волновало то, что Билл Хартингтон едва не обошел местного любимца, который никогда не проигрывает. Конкуренция всегда приводила людей в восторг, давала пищу для обсуждений, споров и ожиданий.
Что касается меня, я отчаянно рефлексировала по поводу увиденного на стадионе и ни с кем не обсуждала свои переживания, хотя за пару дней их накопилось столько, что казалось, крышечку вот-вот сорвет. Стоило кому-либо напрямую обратиться ко мне с вопросом, и меня бросало в жар. Я лепетала нечто невразумительное, избегая прямых ответов, мои щеки пылали, а шея покрывалась алыми пятнами.
Все, что касалось Гектора, окружающие проговаривали с подозрительно лукавой интонацией, будто пытались подловить меня. Невыносимо было слышать это имя, а уж тем более говорить о его обладателе, иначе дрожащий голос и бегающие глаза действительно могли меня выдать.
Дабы пресечь на корню неприятный мне разговор, приходилось лгать всем, что я не видела Гектора, потому что покинула автодром сразу после финиша. И пусть меня трясло, когда я это произносила, и пусть язык не поворачивался выговорить «Гектор Соулрайд», вместо сакрального имени обращаясь лишь к номеру пилота, моему напускному безразличию поверили, ведь знакомые были обо мне хорошего мнения, а я им так бессовестно лгала!
Действовать иначе не представлялось возможным – паранойя, она же мой внутренний голос, подсказывала, что еще не время раскрывать карты. Я опасалась, что кто-то заметит мои истинные чувства, догадается о том, что я ощутила на Гранж Пул Драйв, когда восемьдесят пятый стянул с головы шлем. Лишь на короткое время мне удавалось забыть об этом.
Пробные гонки были событием, которое невозможно пропустить, поэтому сразу после них Гвен и Патрик сообщили, что ненадолго уедут в Ньютаун – гостить у родителей нового мужа. Ранее меня бы более чем устроил такой расклад, но не сейчас. Эти двое хоть немного меня отвлекали от удручающих размышлений, а теперь я буду предоставлена сама себе.
С кем мне ругаться, кого задевать? Как остаться наедине с чистым эфиром своего потока сознания? Выдержу ли я?
Заметив, что новость меня не обрадовала, Гвен решила, будто я не хочу с ней расставаться из-за внезапно разыгравшейся привязанности. А Патрик как обычно смотрел на меня с прищуром, наверняка полагая, что я снова притворяюсь, преследуя некие личные цели. Впрочем, чужие воздушные замки меня не особо интересовали – я-то знала истинную причину своего расстройства. Люди вправе верить в то, что они сами придумали. Разочарование – их ответственность. И меня это тоже касается.
Так я осталась хозяйкой дома, внезапно опустевшего. Отныне ни во время приема пищи, ни вечером перед сном меня ничто не отвлекало. Времени предаваться тяжелым раздумьям оказалось более чем достаточно. Эмоции, вызванные недавними воспоминаниями, переполняли меня настолько, что я начинала разговаривать со стенами и предметами, ощущая себя брошенной и подавленной.
Кажется, я начинала понимать, что́ они все имели в виду, когда неустанно твердили: Гектора лучше один раз увидеть – и тогда я сама все пойму. Действительно, при первом же взгляде все мои вопросы, раздражения и недоумения превратились в прах, который унесло сухим ветром перегретого автодрома. И дело тут не столько во внешности, сколько в некой совокупности всех важных черт, которые конструируют человека. Они сразу бросаются в глаза, когда видишь кого-то впервые.
Все, что я нафантазировала относительно Соулрайда, полагая, будто являюсь экспертом в человеческой психологии и лучше всех знаю людей и мир, оказалось так далеко от истины, что вводило в ступор. Казалось, я упускаю из вида нечто очень важное, и это не давало покоя. Испытывая потребность подробно обсудить с кем-нибудь этот вопрос, я в то же время понимала, что не сумею настолько довериться никому из окружения. Выразить заинтересованность в Гекторе означало открыть всем самую уязвимую сторону моей натуры.
Наконец эмоциональное потрясение ослабло, и я возблагодарила природу человеческого организма за то, что у любого чувства бывает начало и конец. В итоге всегда понимаешь, что надо двигаться дальше, просто делать что угодно, лишь бы не стоять на месте, не замирать в подвешенном состоянии. Что бы там тебя ни подвесило.