Девушка с кувшином молока: читать начало книги онлайн

Мое веселье только усиливалось оттого, что отец с братом не приняли приглашение. Очень мило с их стороны!

Церемония прошла в неприметной церкви в Схиплаудене. Единственными протестантами на ней были забившиеся в уголок мать Яна и сестра двенадцатью годами его старше. Едва нас поздравив, они отбыли обратно в Делфт.

Зато остальные веселились от души. Пришли двое коллег Яна: знаменитый живописец Тер Борх, которого по прибытии почтительно объявили как месье, и господин Фабрициус.

Трудно сказать, кто из них выпил больше. Тер Борх нашептывал на ушко то одной, то другой даме, что готов увековечить их в своих жанровых сценах, пусть только ненадолго составят ему компанию. Ох уж мне этот сладострастник.

На господина Фабрициуса вино возымело прямо противоположный эффект. Он повис на шее у Яна и громко, так что я слышала каждое слово, – хотя, возможно, он того и добивался, – сетовал, что его друг дал поймать себя в ловушку брака. Странное поведение для женатого мужчины. Я позже спросила Яна, есть ли этому объяснение. Он не нашел ничего странного в поведении собрата по кисти, его не смутило и то, что они танцевали, взявшись за руки. Я никогда Яна таким не видела. Карел есть Карел, и точка! Мне тоже кажется, что за этим ничего не кроется. Ян никогда не проявлял интереса ни к одной другой женщине, не говоря уже о мужчинах.

Моя мать до конца не избавилась от своих сомнений, поэтому мы заключили брачное соглашение об имуществе. Должна ли я быть ей благодарна за предвидение? Теперь мы на самом деле все разделили, он спит у себя, а я у себя.

Конечно, Ян пришелся матери не по душе, это было видно по ее лицу. У нее достаточно хлопот с собственной семьей, зачем ей еще один захребетник – кажется, именно так она его назвала. По крайней мере, по словам Таннеке. Я случайно подслушала, как та обменивалась сплетнями на рынке с другой служанкой. Что ж, я не стала таить обиду, ведь его называли и похуже.

Мать просто-напросто хотела для меня лучшего. Честно говоря, выйди я замуж за Конрада, сына управляющего, моя жизнь, возможно, была бы гораздо спокойнее. За что ее винить? Тем более что она помогла оплатить обучение Яна в Утрехте. По ее словам, она поддалась на речи господина Брамера, который полтора года нахваливал Яна и в конце концов объявил, что передал ему все, что сам знал о ремесле. По-моему, мать сама выступила с таким предложением, втайне надеясь, что Ян уедет подальше и найдет там себе работу – другими словами, оставит меня в покое.

Зная обстоятельства, в которых жила моя мать, можно понять ее осторожность по отношению к мужчинам. Она пыталась уберечь меня от горестей, выпавших ей на долю.

Мать достойно выдержала удар, когда Ян вернулся в Делфт спустя два года, хотя ей пришлось изобретать новые ухищрения, чтобы держать его поодаль. Сперва мать цеплялась за разные религии, но Ян беспрекословно выразил готовность отказаться от своей веры, так что медленно, но верно она сдавала позиции, хотя и до самой свадьбы выказывала сомнения. Само собой, она разузнала все что можно о семействе Яна и рассказала мне без утайки: его отец слыл смутьяном и часто хватался за нож; деду однажды отрезали ухо, когда уличили как фальшивомонетчика; дядю недавно выпустили из тюрьмы. Единственной, о ком у матери не нашлось дурного слова, оказалась Гертруда, сестра Яна, – разве только что в лавке та не соблюдает очередь. Гертруда замужем за простым парнем, который зарабатывает на жизнь столярничеством, выстругивая рамы из эбенового дерева. Вот только сестра у него, по слухам, родила внебрачного ребенка – стыд и срам!

В общем, у матери нашлось достаточно оснований почаще упоминать Конрада, пока не выяснилось, что он помолвлен с другой – выбрал синицу в руке. Мать поняла: если и дальше будет стоять на своем, окончательно меня потеряет.

После свадьбы Ян долго сомневался, стоит ли ему переезжать к нам. Когда он, наконец, решился, в воздухе повисло напряжение. Прошлой осенью они с матерью разругались в пух и прах. В их ссоре виновата только я одна, потому как незадолго до этого призналась Яну в том, что творилось в стенах этого дома. Он уже кое-что заподозрил и молчать не имело смысла, однако Ян не сумел с этим справиться.

Разумеется, мне стоило рассказать обо всем иначе, только я не знаю, как именно. По ночам во сне я буквально мечусь между двух огней, а пламя подбирается все ближе. В такие ночи я бываю счастлива очнуться от кошмара.

Изменилась ли я по прошествии лет? Да, меня все чаще одолевают сомнения, и я грызу ногти, когда матери нет поблизости. Я разочаровываю людей, и во мне гораздо больше сочувствия к другим, чем к себе.

Иногда я молюсь, чтобы меня избавили от тоски и тревоги. Меньше всего мне хочется срываться на маленькой Марии, но так происходит то и дело. Я не переношу людей навязчивых, которые высказывают собственное мнение, когда их не спрашивают, а также людей, занятых исключительно собственной персоной. Мне проще никуда не выходить, чтобы уберечься от сплетен и злословия. Дома я читаю жития святых великомучениц. Их стойкость приносит мне утешение, но, честно говоря, испытания, выпавшие им на долю, трогают меня еще больше. Им пришлось вынести ужасные пытки. Например, Екатерине Александрийской, в честь которой меня крестили. Ее обезглавили по приказу влюбленного в нее императора. Не знаю, правильно ли, что при чтении моя кровь закипает, поэтому я молюсь ей или святой Монике, второй моей покровительнице. Только не Пресвятой Деве.

Что касается Яна, то я, конечно, ворчу, однако избегаю откровенных ссор, как будто заранее его прощаю. Случается, что меня охватывает глубокая печаль, которую я едва могу облечь в слова. Он счел необходимым написать меня в той бордельной сцене, чем причинил несказанную боль. Тогда я схватила со стола вазу с нарциссами, чтобы швырнуть в него, но стоило мне встретить его страдальческий взгляд… Я все поняла. В нем было что-то от раненого зверя, который не знал, куда бежать.

Я смирилась и просто разжала пальцы. Ваза упала на пол. Пока Ян покорно собирал осколки, я выкрикивала ужасные слова, что лучше бы ему убраться ото всех подальше в Утрехт, раз там кое-что смыслят в искусстве. Это любимый конек Яна – мол, в Делфте люди слишком ограниченные и сварливые. Я прокричала, что он любит только самого себя. Конечно, это неправда, я знаю, что он души во мне не чает, хотя и на свой неподражаемый лад.

– Я бы поверила в твою любовь, если бы ты написал красивый портрет вроде тех эскизов, что ты делал с меня раньше, – всхлипывала я.

Ян принял мои слова слишком буквально.

– Но я и помыслить не могу занятия прекраснее, чем писать тебя и открывать миру твою красоту!

– Слишком поздно! – заупрямилась я, но полчаса спустя он уже делал с меня наброски, усадив сначала в кресло, потом за стол. Одно потянуло за собой другое.

Я поставила два условия. Прежде всего, он должен извиниться перед матерью (похоже, он совершенно позабыл о своем обещании, но сейчас, я надеюсь, оно все же будет исполнено). Вторым условием был мой портрет, написанный со всем уважением. На нем должна быть только я и никто больше. Ян сделал кучу набросков и в конце концов решил, что красивее всего я во сне, когда мое лицо разглаживается от забот.

Портрет удался, насколько я могу судить. Тем самым мы подвели под прошлым черту. Другая так быстро его бы не простила, это точно, но такова уж я. Многие считают меня избалованной маменькиной дочкой, которая пустила по ветру благополучное детство. Впрочем, я знаю, когда именно растеряла беспечность. Я немногое умею в этой жизни, разве что вышивать, обрабатывать раны, – этому научили меня монашки-бегинки, – а также молиться, петь, печь пироги и плести корзины. Я красива, но не ослепительна. Поскольку от меня не так уж много пользы, мне нужно родить как можно больше детей – по крайней мере, так уверяет пастор.

Одни считают меня милой, другие слишком мягкой и бесхарактерной, мало знающей о жизни. Как такое возможно? Я словно не готова к настоящему, потому что неумолимый голос прошлого зовет меня оглянуться. Прошлое стоит у двери и умоляет меня отпереть. Прошлое заходит в дом, будто никогда не выходило, ложится рядом и закрывает мне рот ладонью, чтобы я не кричала, захватывает мое тело, словно свое собственное. У меня уже давно нет над ним власти. Прошлое зовет это любовью, и ему нет дела до того, что я об этом думаю. Прошлое знает свои права, раздвигает мне ноги и проникает туда, где ему не должно быть места. Прошлое подчиняет меня себе так, как Ян ни за что бы не поступил.

12. Таннеке

Мы стоим в темной прихожей, и Катарина возится с плащом на маленькой Марии.

– Хозяйка, там сильный дождь, – предупреждаю я, но Катарина не намерена менять планы, ей нужно погулять с детьми.

Мне трудно расслышать ее обрывочные фразы из-за плача малышки, которую я уже долго держу на руках.

Маленькая Мария готова к выходу, и Катарина забирает у меня младенца. Лицо у нее удрученное.

Они выходят на улицу через ворота. Слышу, как Мария спрашивает, отчего сестренка плачет.