Немного погодя она искоса смотрит на меня.
– В чем дело?
– Ни в чем.
– Я же вижу.
– Да нет, ничего. Просто ты не спрашиваешь, как у меня дела, – говорю я наконец.
– Извини, пожалуйста. Как твои дела?
– Хорошо.
– А мне кажется, тебя что-то тревожит.
– Лучше тревожиться, чем сгорать от нетерпения, так?
– Что ты имеешь в виду?
– Ты часто говоришь, что я нетерпелив.
Возле уголков ее рта образуются складочки – так выглядит ее улыбка.
– Ну да, когда нужно сделать покупки, одеть девочек или навестить монашек…
– В этих делах у меня куда меньше терпения, чем у тебя, это верно.
Возле мясной лавки сворачиваем направо.
Осторожно подбираю слова:
– А ты меньше времени уделяешь тому, чтобы полюбоваться закатом, или рябью на воде, или ребятишками, что играют на улице со свиным пузырем. Давай не будем ссориться, Кат. В каких-то вещах мы оба проявляем больше терпения, в каких-то меньше.
Кат задумывается. На углу Ауде-Делфт она замирает. По воде скользит баржа, груженная пивными бочонками. Гребец направляет ее вперед.
– Я не согласна.
– Вот как?
– Ты стоишь и любуешься рябью на воде, когда нам срочно нужно делать другие дела, – выпаливает жена одним махом.
– Ты вышла замуж за художника.
– Да я уже поняла!
Слова звучат резко.
– Ну, и куда мы идем? – спрашивает она наконец.
– В смысле моей живописи?
– И в этом тоже, но я имею в виду сейчас, на прогулку.
Мы нерешительно топчемся на углу.
– Куда скажешь.
Кат сворачивает направо и ныряет в арку слева, двигаясь в направлении монастырского дворика, где липы стоят все в золоте.