– Ты имеешь в виду…
– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Я спрошу, найдется ли у нее для тебя время сегодня после обеда. Сразу все и уладим.
– Прямо сегодня?
Кат в упор смотрит на меня:
– Вообще-то, ты обещал.
– Что-то не припомню.
– Когда ты собирался писать мой портрет прошлым летом, я сказала, что тебе стоит наладить отношения с матерью, и ты согласился.
– Может, и согласился, но…
– Ты согласился, Ян! – Кат почти никогда не переходит на визг, но тут, видимо, нашлась достойная причина.
Уже спокойнее она продолжает:
– Давай положим конец распрям и договоримся: я изложу твою просьбу матери после того, как ты перед ней извинишься.
Ушам своим не верю! Она что, не слышала ни слова из того, что я ей говорил? Теперь Кат выкручивает мне руки…
Извиняться перед Марией Тинс? Прямо вижу перед собой эту отвратительную физиономию! Она будет торжествовать, ведь именно этого она и добивалась все два года. Нервно постукиваю ногой.
– Хорошо, я подумаю.
– Подумай.
Кат смотрит на меня голубыми глазами с вызовом и надеждой, затем склоняется и прикасается губами к моей щеке.
– Мне пора.
Смотрю ей вслед со слезами на глазах. Последний раз она одарила меня поцелуем месяц назад, когда я сравнил ее с розой.
11. Катарина
Он сравнивает меня то с розой, то с косулей, то с бьющим фонтаном. Хотелось бы и мне чувствовать хотя бы что-то близкое. Разве нормально, что я просыпаюсь, охваченная беспомощностью, которая затем сменяется гневом? Ян хвалит меня за жизнелюбие и умение ясно мыслить, но я уже давно их растеряла и пытаюсь сохранить хотя бы то, что осталось. Он зовет меня хорошей матерью. Это неправда, с детьми я нетерпелива и резка. Он неустанно воспевает мою красоту. Что ж, у розы есть шипы и рано или поздно она ими воспользуется.
Интересно, останется ли тогда что-то от любви?
Неужели подруги, мать и тетушки окажутся правы? Они всеми силами старались свести меня с сыном управляющего и возносили его до небес, хотя он на полголовы меня ниже, – не то что Ян. Уж сынок управляющего силен, словно бык, и трезв, и покладист. Ага, только вдобавок ко всему еще и близорук – дурацкое пенсне ужасно ему не шло.
Ян совсем другой – нелепый, болтливый, но пригожий. «Кат, ты, случаем, не увлеклась этим оборванцем? Он явно на тебя глаз положил!» Понятное дело, я уже была по уши влюблена, иначе наверняка прислушалась бы ко всем советам.
Влюбленность длилась около года, по крайней мере самый острый ее период, когда Ян прозвал меня «огоньком». На смену пришла любовь. Конечно, вместе с ней навалились заботы: размолвки, дети, новые размолвки. Любовь сменилась… Мне трудно подобрать слово. Таннеке считает, что это жалость. Возможно, я и сама как-то обронила это слово. Близится момент, когда я готова обратить жалость прежде всего на саму себя.
На этот раз я не отступлю. Пусть только попробует сегодня не явиться к матери с извинениями. Если не переступит через себя, пусть катится куда подальше со своими кистями, натюрмортами и бордельными сценами, благо материала для наблюдений у него вполне достаточно.
Пожалуй, с годами мой огонек поугас, да и сам Ян стал придирчивей. Он не может писать, если у него не чищены ногти, если из кухни несет луком, если одежда колется или кусает блоха. А уж насколько донимают его всякие звуки: скрипучие половицы, стучащие ставни. От звуков он привык отгораживаться, затыкая уши.
Существуют ли на свете мужчины, которых можно любить целиком и доверять им полностью?
Ни одного не знаю.
Допустим, у нас с Яном были хорошие моменты, но нас разводит в разные стороны: меня тянет в прошлое, а его в будущее, которого не существует.
В день нашей свадьбы четыре с половиной года назад фруктовые деревья цвели белым и розовым, а солнце светило вовсю. Моя подруга сказала, что в тот день я отплясывала, как в последний раз. Я думала, что счастье только начинается. Наконец-то можно потанцевать без следящего за мной строгого материнского взгляда. Скрипки пели, барабаны стучали.