Камакура – отсталая деревня, зажатая между двумя лесистыми холмами, через которую пролегает канал. Старые японские домики тусклого цвета выдержаны в нейтральных тонах, над деревянными стенами и бумажными сёдзи высятся очень крутые крыши, крытые тростником. Зеленые островки на скатах крыш – какая-то трава, а на самой верхушке, на гребне, растут роскошные кустики аира (янесёбу[15]) с красивыми пурпурными цветками. В теплом воздухе смешиваются запахи сакэ, супа из водорослей, острой местной редьки дайкона и вездесущий сладковатый, густой, тяжелый аромат благовоний, курящихся перед алтарями богов.
Акира нанял для нашего паломничества двух рикш. Мир накрыт голубым куполом неба без единого пятнышка. Земля нежится в лучах щедрого солнца. И все же, пока мы едем вдоль берега крохотного ручья между трухлявыми жалкими домишками с травой, растущей на крышах, меня охватывает меланхолия, невыразимое чувство одиночества. Ведь эта ветхая деревенька – все, что осталось от густонаселенных улиц могучей столицы сёгуната Ёритомо, старинного оплота феодальной власти, куда с требованием дани прибыли посланцы Хубилая, которым за их наглость отсекли головы. От бесчисленных храмов некогда величественного города сохранилась, пережив пожары XV и XVI веков, лишь малая горстка – наверняка потому, что была расположена на вершинах холмов или отгорожена от пылающих улиц широкими подворьями и рощами. Здесь, в великом безмолвии разрушающихся храмов, доживают свой век древние боги, лишившиеся прихожан и подношений, окруженные заброшенными рисовыми полями, где похожий на звук прибоя шум стоявшего здесь и исчезнувшего большого города сменился кваканьем лягушек.
Часть 2
Первый великий храм – Энгаку-дзи – предлагает пересечь канал по маленькому мосту, за которым стоят внешние крытые ворота. Линии кровли изящны, но не изогнуты. За воротами открывается внушительная лестница с широкими ступенями, ведущая через пышную рощу на террасу, где находятся вторые ворота. Они поражают своими размерами. Это колоссальная постройка в два этажа высотой с огромными плавными изгибами крыши и мощным коньком – все древнее, китайское, грандиозное. Воротам больше четырех столетий, но кажется, что время не оставило на них следа. Вся массивная сложная надстройка покоится на простых круглых колоннах и поперечных балках. Широкие стрехи утыканы птичьими гнездами, щебет льется сверху, словно водопад с обрыва. Постройка огромна и поражает своей уверенной силой, при этом она чрезвычайно сурова – здесь нет резьбы, гаргулий или драконов. Тем не менее лабиринт торчащих из-под стрех деревянных брусьев превосходит все ожидания – настолько гротескными и причудливыми выглядят украшения в других местах. Ты озираешься по сторонам в поисках львиных голов, слонов и драконов, а видишь одни прямоугольные концы балок, ощущая не столько разочарование, сколько изумление. Величие этого здания невозможно улучшить никакими резными выкрутасами.
За воротами начинается еще одна длинная лестница с широкими ступенями, стоят вековые деревья с густой листвой, и, наконец, на террасе появляется сам храм с двумя прекрасными каменными фонарями (торо) у входа. Архитектурой он напоминает ворота, но стиль не столь помпезен. Над входом висит табличка с китайскими знаками, означающими «Сокровищница великого чистого сияющего света». Однако вход в святыню перегорожен несколькими деревянными брусьями, и рядом нет никого, кто бы мог пропустить нас внутрь. Заглянув в промежуток между брусьями, я увидел в полумраке мощенный мраморными квадратами пол, затем ряд массивных деревянных колонн, поддерживающих едва различимую высокую крышу, а в дальнем конце между колоннами – огромную статую Сяки с черным лицом и в золотых одеждах, восседающую на гигантском лотосе диаметром добрых сорок футов. Справа от него стоит загадочная белая фигура со шкатулкой для благовоний, слева – еще одна белая фигура, молитвенно сложившая руки. И та, и другая нечеловеческого роста. Увы, в храме слишком темно, чтобы разглядеть, кого они представляют – учеников Будды, богов или святых.
Позади храма расстилается большущая роща из древних кедров и сосен. Между ними густо растет бамбук, перпендикулярно вздымающий стволы-мачты, чтобы смешать свой плюмаж с густой листвой гигантов. Такую бесподобную картину увидишь только в тропиках. В тени деревьев пролет широких ступеней полого поднимается к еще одному, более древнему храму. Поднявшись по ним, мы выходим к новым воротам – не таким внушительным, как китайская постройка, через которую мы только что прошли, но по-своему чудесным, причудливым, облепленным драконами, каких скульпторы больше не вырезают, забыв, как это делается, – крылатыми драконами, поднимающимися из бурного водоворота или спускающимися в него. Пасть дракона на левой половине ворот закрыта, правый дракон угрожающе ее разинул. Драконы, как и львы Будды, бывают мужского и женского пола. Водовороты и гребни волн выделяются из поверхности скрижали с невероятной рельефностью. Как будто завитки и струи, вырезанные из серого дерева, закалились временем и приобрели твердость камня.
В притаившемся сзади маленьком храме нет образа Будды. В нем хранятся лишь сяри – угли от похоронного костра Будды, привезенные из Индии.
Часть 3
– Пойдем посмотрим на большой колокол, – предлагает Акира.
Мы сворачиваем налево, спускаемся по тропе, проложенной меж скал высотой семь-восемь футов и окруженной защитными стенами, позеленевшими от мха, и выходим на чрезвычайно ветхие ступени, где из всех щелей повылезала трава. По этой тропе ступало столько ног, что ступени превратились в сточенные обломки, по которым неприятно и даже опасно идти. Мы поднимаемся на вершину холма без происшествий и видим небольшой храм, у входа в который нас с улыбкой и поклоном встречает пожилой монах. Мы отвечаем на приветствие. Войдя в храм, я нахожу справа цуриганэ – великий колокол.
Колокол подвешен под высоким навесом со скошенной китайской крышей. Навскидку он не меньше девяти футов высотой и пяти футов в диаметре. На гладкой металлической поверхности вырезаны буддистские тексты. В колокол звонят с помощью тяжелого бревна, подвешенного на цепях к кровле, которое отводят и отпускают на манер стенобитного тарана. К бревну прикреплены веревки из пальмового волокна, с помощью которых его раскачивают. Если как следует оттянуть и отпустить бревно, оно ударит в специальную панель в виде лотоса на боку колокола. Такие удары, должно быть, наносились многие сотни раз, потому что, несмотря на очень плотную древесину, конец бревна превратился в выпуклый диск с рваными, выступающими краями и напоминает головку видавшего виды молотка полиграфиста.
Монах жестом приглашает меня ударить в колокол. Я сначала слегка толкаю колокол рукой, он издает мелодичное урчание. Затем я наношу удар бревном, гул раскатист, словно гром, и басовит, как звук органа. Громкий, необычный и в то же время прекрасный звон катится вдаль по холмам. За первым звуком следует новый, более мягкого тона, за ним еще один, после чего вихрем кружатся отголоски и эхо. В удивительный колокол ударили всего один раз, но он продолжает всхлипывать и стонать не меньше десяти минут!
Колоколу шестьсот пятьдесят лет[16].
В маленьком боковом храме монах показывает нам серию занятных картинок, сделанных в честь шестисотлетия отливки колокола. (Он считается священным, так как в нем живет божий дух.) В остальном храм мало чем интересен. Там есть несколько какэмоно, представляющих Иэясу и его вассалов, а по обе стороны двери, отделяющей внутренние покои от наружного святилища, стоят ростовые изображения японских воинов в старинном облачении. На алтаре во внутренней части храма вокруг миниатюрного ландшафта из крашеного дерева стоят небольшие фигуры додзи, пятнадцати юных учеников богини Бэнтэн, а перед самим алтарем – гохэй. Над ним висит зеркало, это символы синто. Святилище поменяло хозяев, когда буддийские храмы были подчинены государственной религии.
Почти в каждом знаменитом храме продаются гравюры, посвященные истории храма и его чудесным легендам. У дверей храма предлагаются несколько таких картинок. Одна из них с забавным изображением колокола повествует о легенде, которую мне пересказывает Акира.
Часть 4
В двенадцатый год Буммэй колокол зазвонил сам по себе. Те, кто насмехался в ответ на рассказ о чуде, плохо кончили, а те, кто поверил в чудо, стали процветать, и все их желания исполнились.
В то время в деревне Таманава жил человек по имени Оно-но-Кими. Он сильно болел и умер. Оно-но-Кими спустился в царство мертвых и предстал перед троном Эмма-О. Эмма, судья мертвых, сказал: «Ты явился слишком рано. Отмеренный тебе срок в мире Сяба еще не закончился. Немедленно возвращайся!» Оно-но-Кими взмолился: «Как я вернусь, если я не вижу дороги во мраке?» Эмма ответил: «Ты сможешь найти свой путь, если будешь слушать звон колокола Энгаку-дзи, который звонит в южном краю Нан-эн Будай». Оно-но-Кими отправился на юг, услышал звон колокола, нашел путь во тьме и вернулся к жизни в мире Сяба.
В то же самое время многие провинции посетил монах гигантского роста, которого никто прежде не видел и чьего имени никто не знал. Монах призывал людей молиться колоколу Энгаку-дзи. В итоге выяснилось, что рослым паломником был сам колокол, превратившийся с помощью волшебства в монаха. После этого многие молились колоколу, и их желания исполнились.
Часть 5
– Ох! Мы еще не все посмотрели, – восклицает мой провожатый, когда мы снова подходим к большим китайским воротам. Он ведет меня по другой тропе к маленькому холму, скрытому за деревьями. Лицевая часть холма высотой около ста футов, состоящая из мягкого камня, изрыта пещерами, полными монументов. Пещеры похожи на погребальные, а монументы, по-видимому, играют роль памятников. Пещеры расположены в два яруса – три наверху и две внизу. Верхние связаны с нижними вырубленной в скале узкой внутренней лестницей. Повсюду вдоль сочащихся влагой стен на постаментах установлены серые плиты такой же формы, как надгробия хака на буддийских кладбищах. На них искусно вырезаны фигуры божеств. У каждой из фигур есть нимб. Некоторые изображения наивны и незатейливы, какими бывают наши средневековые иконы. Часть из них я уже видел раньше на кладбище в Кубояме – стоящую на коленях женщину со множеством рук-теней и фигуру с прической в виде тиары, выставленным коленом и щекой, прижатой к левой руке, – жалостный, грустный символ вечного покоя. Другие, похожие на мадонн, держат в руках цветки лотоса и попирают ногами свернувшегося кольцами змея. Часть фигур не видна из-за обвалившегося каменного потолка пещеры. Проникший внутрь луч солнца выхватывает группу недоступных скульптур, наполовину заваленную обломками.
Мне объясняют мою ошибку. Скульптуры в гротах вовсе не надгробия, и передо мной не хака, а образы богини милосердия. Эти пещеры – часовни, а скульптуры воспроизводят сто образов Каннон из Энгаку-дзи. В верхней пещере в углублении скалы я вижу гранитную дощечку, на которой высечено китайскими иероглифами изречение на санскрите: «В знак преклонения великой милосердной Кандзэон, взирающей сверху, прислушивающейся к молитвам»[17].
Часть 6
Когда входишь в очередной храм – Кентё-дзи – через «Врата леса вдумчивых слов» и «Врата великой горы богатства», может показаться, что ты опять по недоразумению вернулся в Энгаку-дзи. И это не случайно: третьи ворота и внушительная постройка за ними имеют ту же конструкцию и созданы тем же архитектором. Проследовав через тяжелые, бесподобные ворота колоссальных размеров, мы подходим к бронзовому фонтану у входа в храм – огромному прекрасному листку лотоса, отлитому из металла, из середины которого бьет струя, до краев наполняющая бассейн водой.
Пол храма вымощен черными и белыми квадратными плитами, и по нему разрешается ходить, не снимая обуви. Наружность храма так же проста и торжественна, как Энгаку-дзи, но внутри открывается необыкновенная картина увядшего великолепия. Вместо черного Сяки, сидящего на троне в обрамлении языков пламени, здесь установлена гигантская статуя Дзидзо-сама с огненным нимбом – позолоченным кругом размером с колесо от телеги, из которого в трех точках вырываются языки пламени. Изваяние восседает на огромном лотосе из потускневшего золота, полы одежд Дзидзо перекинуты через высокий край цветка. За его спиной на восходящих золотых ступенях мерцает целый сонм миниатюрных фигурок – копий большой статуи, ее множественных отражений, исчисляемых многими сотнями, под названием Тысячи Дзидзо. Над головой фигуры с потолка полукругом свисают некогда роскошные, но потускневшие подвески балдахина – бахрома, мерцающая сквозь пыльную паутину веков. Потолок, по-видимому, тоже когда-то представлял собой настоящее чудо. Он сплошь покрыт кессонами, на каждом из них изображена летящая птица на золотом фоне. Восемь колонн, поддерживающие свод, когда-то были покрыты позолотой, но теперь от нее остались лишь жалкие островки на изъеденной червями поверхности и у основания капителей. Над дверями расположены прекрасные фризы, с которых давным-давно облупилась вся краска, – чудесные серые старинные рельефы, парящие фигурки тэнси или небесных духов, играющие на флейтах и бивах.
Справа за тяжелой деревянной ширмой прячется комната. Священник, отодвинув ширму, приглашает нас войти. Здесь на бронзовой подставке установлен барабан, крупнее которого я еще не видел, – диаметром целых восемнадцать футов. Рядом подвешен большой колокол, покрытый буддийскими изречениями. Я не могу скрыть разочарования, узнав, что посетителям не разрешается бить в барабан. Больше в комнате ничего нет за исключением бумажных фонариков, украшенных свастикой – священным буддийским символом, который японцы называют мандзи.
Часть 7
По словам Акиры, книга «Дзидзо-кё-косуй» содержит легенду о великой статуе Дзидзо в древнем храме Кентё-дзи.
В Камакуре когда-то жила жена ронина[18] по имени Сага Садаёси. Она зарабатывала на жизнь разведением шелкопрядов и производством шелка. Эта женщина часто бывала в храме Кентё-дзи. В один из холодных дней ей показалось, что Дзидзо страдает от холода, и она решила сделать шапочку, чтобы согреть голову бога – такие же шапочки носили в холодную пору деревенские жители. Она так и сделала и, надев шапочку на голову бога, сказала: «Будь я богата, я бы принесла теплые одежды для твоего благородного тела, но увы, я бедна, и мой дар недостоин божественного одобрения».
Женщина неожиданно умерла на пятидесятом году жизни в двенадцатый месяц пятилетнего периода Тисё. Однако ее тело оставалось теплым три дня, из-за чего родственники не решались сжечь его на погребальном костре. Вечером третьего дня женщина вновь ожила.
[15] «Яне» означает крышу, «сёбу» – аир.
[16] На момент написания этих заметок я еще не видел могучие колокола в Киото и Наре. Самый большой колокол Японии находится на территории храма школы Дзёдо Тион-ин в Киото. Посетителям не разрешают в него звонить. Он был отлит в 1633 году. Колокол весит семьдесят пять тонн, и полного звучания может добиться только команда из двадцати пяти человек. Следующий по размеру – это колокол храма Дайбуцу в Киото, в который посетителям разрешают звонить за небольшую мзду. Он был отлит в 1615 году и весит шестьдесят три тонны. Чудесный колокол Тодай-дзи в Наре только третий по размеру, но, вероятно, самый интересный. Его высота составляет тринадцать футов и шесть дюймов, а диаметр – девять футов. Он уступает колоколам Киото не столько размером, сколько весом и толщиной стенок. Колокол весит тридцать семь тонн. Его отлили в 733 году, то есть ему тысяча сто шестьдесят лет. За право сделать один удар с посетителей берут один цент.
[17] Авалокитешвара на санскрите. Японская богиня Каннон или Кандзэон имеет то же происхождение, что и китайская девственная богиня Гуаньинь, принятая в буддизме как инкарнация индийской Авалокитешвары. Однако японская Каннон утратила характерные китайские черты и превратилась в художественный идеал женской красоты.
[18] Полное описание термина «ронин» содержится в «Традициях старой Японии» Митфорда.