– То имя, что вы видели, ненастоящее. Настоящее написано на обратной стороне. После смерти монах дает ребенку другое имя. Если умер мальчик, его называют Рёти Додзи, а если девочка – Миио Донё.
Пока мы разговариваем, женщина подходит к алтарю, открывает дверцы, что-то туда кладет, зажигает лампадку и, сложив ладони, начинает молиться. Ее совершенно не смущает наше присутствие и наша болтовня, она, по-видимому, привыкла делать то, что требуют правила, и молится с той смелой, истинной открытостью, что присуща одним беднякам – простым душам, у которых нет секретов ни друг от друга, ни от небес, и о которых Рёскин благородно сказал: «Нет людей святее». Я не знаю, какие слова шепчет ее сердце. Я слышу лишь время от времени мягкий сиплый звук, издаваемый при легком вдохе через рот, который среди этих добрых людей свидетельствует о смиренном желании угодить.
Наблюдая за этим милым обрядом, я чувствую, как в тайнике моей собственной жизни зашевелилось нечто смутно, неопределенно знакомое – как память предков, как возвращение чувства, о котором не вспоминали последние две тысячи лет. Каким-то странным образом это сочетается с моим слабым знанием о нашем древнем мире, которому домашними богами тоже служили дорогие сердцу мертвецы. В этом доме ощущаются ласковая нежность, словно его осенили древнеримские лары.
Закончив короткую молитву, женщина поворачивается к маленькой жаровне. Она разговаривает и смеется с Акирой, готовит чай, разливает его по крохотным чашечкам и подает нам, грациозно опустившись на колени в яркой, традиционной манере, отточенной подающими чай японками за последние шесть веков. Даже духи, на гравюрах подающие кому-нибудь невидимый чай в невидимых чашках, принимают такую же позу. Среди всех японских картинок духов призрак преклонившей колени женщины, смиренно протягивающей чашку чая своему раскаявшемуся, преследуемому привидениями убийце, больше всего трогает душу.
– Пойдем теперь на Бон-ити, – предлагает Акира, поднимаясь с пола. – Она тоже собиралась пойти, а уже темнеет. Сайонара!
И действительно: когда мы выходим из домика, на улице почти темно, на полоске неба между крышами высыпали звезды, но вечер прекрасно подходит для прогулки – с моря налетают легкие порывы теплого ветра, шевеля и беспокоя ряды занавесок. Рынок находится относительно недалеко: в узкой улочке на окраине города у подошвы холма с великим буддийским храмом Котоку-ин в районе Мотомати.
Часть 5
Занятная узкая улочка превратилась в поток света от фонарей, факелов и ламп над непривычными рядами маленьких прилавков и киосков, с обеих сторон установленных на проезжей части перед входом в лавки. Между ними движется плотная толпа, наполняющая вечер стуком гэта, заглушающим похожий на прибой шум голосов и восклицания торговцев. Но как осторожно движутся люди! Никто не толкается, не грубит, у каждого, даже самого слабого и низкорослого покупателя есть возможность все разглядеть, а посмотреть здесь есть на что.
– Хасу-но хана! Хасу-но хана! – выкрикивают продавцы цветков лотоса для украшения могил и алтарей или листьев лотоса, в которые заворачивают еду для душ умерших. Связки листьев громоздятся на крохотных столиках. Цветки лотоса и уже распустившиеся ростки стоят вертикально, привязанные к легким рамкам из бамбука.
– Огара! Огара-я!
Так называют связки продолговатых очищенных стеблей конопли. Тонкие концы можно отломить и использовать в качестве хаси для духов. Остаток сжигают в мукаэби. По правилам эти палочки должны быть сосновыми, но сосна – редкий и дорогой материал для бедняков этого округа, поэтому вместо нее используют огара.
– Каваракэ! Каваракэ-я!
Речь идет о посуде для духов – маленьких красных плоских тарелочках из глины без глазури, первобытной керамике суку-макэмасу[24]. А это еще что? Маленькая коробочка в форме караульной будки, сделанная из дощечек и обклеенная бумагой в красно-белую клетку. Из этой хрупкой конструкции раздается громкий стрекот, напоминающий бормотание вырывающегося наружу пара. «А-а, это всего лишь насекомые, – со смехом объясняет Акира. – Они никак не связаны с Праздником Бон». Насекомые! В клетках! Стрекочут десятки крупных зеленых сверчков, рассаженных по маленьким одиночным клеткам. «Их кормят кожицей от баклажанов и дынь, – продолжает Акира, – и продают на забаву детям». Тут же стоят прекрасные крохотные клетки для светлячков, накрытые коричневой сеточкой от комаров, на которой кисть японского художника оставила красивые яркие росчерки. Сверчок в клетке – два цента. Пятьдесят светлячков в клетке – пять центов.
На углу улицы за низким деревянным столиком сидит мальчик в синей одежде и продает деревянные коробочки размером со спичечный коробок, с красными бумажными петлями. Рядом с кучей этих коробочек на столе стоят неглубокие блюдца, наполненные прозрачной водой, в которой плавают тонюсенькие плоские фигурки – цветы, деревья, птицы, лодки, силуэты мужчин и женщин. Открыть коробочку стоит всего два цента. Внутри, завернутые в папиросную бумагу, лежат связки маленьких тусклых палочек с розовыми кончиками, напоминающими круглые спичечные головки. Опустите одну из них в воду, и она мгновенно развернется и превратится в подобие цветка лотоса. Другая – в рыбу. Третья – в лодку. Четвертая – в сову. Пятая – в чайный куст, покрытый цветами и листьями. Вещицы эти настолько хрупки, что, однажды погрузив их в воду, их уже невозможно достать, не испортив. Они сделаны из морских водорослей.
– Цукури бана! Цукури бана-ва иримасэнка? – призывают продавцы искусственных цветов, чудесных хризантем и лотосов из бумаги, имитирующих цветки и листья настолько правдиво, что глаз не способен отличить их от настоящих. Не зря они иногда стоят дороже живых растений.
Часть 6
Высоко над толчеей, шумом и мириадами огней на холме в конце усыпанной огнями улицы на фоне звездной ночи возвышается великий храм школы Сингон, причудливо, словно во сне, освещенный рядами бумажных фонариков, развешанных по всему изогнутому карнизу. Меня влечет к нему течением толпы. Из просторного входа, над темной скользящей массой – головами и плечами верующих – пробивается широкая полоса желтого света. Еще не дойдя до охраняемых львами ступеней, я слышу нескончаемый звон храмового гонга, каждый удар – призыв сделать подношение и воздать молитву. Пожертвования, должно быть, рекой текут в большой сундук для милостыни, ибо сегодняшним вечером отмечается Праздник Якуси Нёрай, Врачевателя душ. Наконец толпа выносит меня к ступеням, и я, несмотря на напирающих сзади, на мгновение задерживаюсь перед прилавком торговца фонариками, красивее которых я никогда не видел. Каждый из них представляет собой гигантский бумажный цветок лотоса настолько идеальной формы, что кажется живым, только что сорванным цветком. Лепестки, пунцовые у основания, бледнеют, становясь на кончиках совсем белыми. Чашечка безупречно имитирует настоящую, а под ней висит красивая бахрома из бумажных лоскутков, окрашенных в тон цветку: зеленый под чашечкой, белый в середине, пунцовый на кончиках. В сердцевине цветка установлена микроскопическая масляная лампадка из обожженной глины, и, если ее зажечь, весь цветок начинает светиться, становится прозрачным лотосом, состоящим из белого и пунцового огня. В комплект входит тонкий позолоченный деревянный обруч, за который цветок можно подвесить, и все это великолепие стоит четыре цента! Как люди, даже в этой стране поразительной дешевизны, могут позволить себе делать подобные вещи всего за четыре цента?
Акира пытается рассказать мне что-то о хяку-хати-но мукаэби, ста восьми огнях, которые должны быть зажжены завтрашним вечером и которые имеют символическую связь со ста восемью глупыми желаниями. Но я не слышу его голоса из-за стука гэта и кома-гэта, деревянных башмаков и деревянных сандалий верующих, поднимающихся к святилищу Якуси Нёрай. Легкие соломенные сандалии бедняков, дзори и варадзи, не издают звуков. Громкий стук производят нежные ножки женщин и девочек, осторожно балансирующих на шумных гэта. Большинство этих ножек одеты в безупречные, белые, как лотос, таби. В основном ноги в белых носочках принадлежат невысоким матерям в синих одеждах с милыми спокойными малышами за спиной, терпеливо, с улыбкой поднимающимся на холм, чтобы встретиться с Буддой.
Пока я при свете фонарей иду среди шумной толпы, поднимаясь по огромным каменным ступеням, в окружении цветков лотоса и высоких изгородей из бумажных цветов, мои мысли вдруг возвращаются к маленькому поврежденному святилищу в комнате бедной женщины, скромным игрушкам, висящим перед ним, и к смеющейся, танцующей маске Отафуку. Я вижу счастливые, радостные маленькие глазки, раскосые, с шелковыми тенями, как у самой Отафуку, они смотрят на игрушки, в которых находят очарование свежие ощущения ребенка, вызывающее у меня лишь смутное воспоминание, – очарование, передающееся от поколения к поколению, из рода в род. Я вижу нежное маленькое существо, которое несут, как, несомненно, несли много раз, в такой же мирной толпе, как эта, в такую же теплую, светлую ночь, выглядывающее из-за плеча матери, нежно обхватившее ее шею крошечными ручками.
Где-то посреди этой массы народа идет мать умершего ребенка. Сегодня вечером она вновь ощутит прикосновение маленьких ручек, но не повернет голову, как прежде, чтобы бросить взгляд на свое дитя и улыбнуться.
Глава шестая
Бон-одори
Часть 1
Мы отправляемся через горы в Идзумо, в край Камиё[25], землю древних богов. Нам предстоят четыре дня пути от Тихого океана до Японского моря на куруме с крепкими возницами, ибо мы выбрали самый длинный и наименее посещаемый маршрут.
Наибольшая часть этого длинного пути пролегает по впадинам, переходящим в высоко расположенные долины, дорога все время поднимается в гору. Долины окружены горами, по склонам которых взбираются обводненные террасы рисовых полей, похожие на гигантские зеленые уступы. Еще выше растут тенистые сумрачные кедровые и сосновые леса, а над зелеными вершинами маячат темно-синие очертания еще более далеких гор, над которыми нависают воздушные, как туман, серые пики. День теплый и безветренный, даль подернута нежной дымкой, и на этом нежнейшем голубом небосводе, в этом японском небе, которое всегда кажется мне выше неба любой другой страны, изо дня в день появляются лишь редкие паутинки прозрачных, белых кочующих облаков, напоминающих гонимых ветром призраков.
Но временами после очередного подъема дороги рисовые поля пропадают и по бокам тянутся посевы ячменя, индигоноски, ржи и хлопка, после чего дорога ныряет в лесную тень. Прежде всего воображение поражают кедровники. Я ни разу прежде не видел за пределами тропиков леса, сравнимые со здешними по части плотности и прямизны древесных стволов. Каждый ствол прям и гол, как колонна. Лесная стена распадается на бескрайнюю череду бледных столпов, упирающихся в облака настолько непроницаемой и темной листвы, что над головой невозможно что-либо различить кроме теряющихся в сумраке веток. Бездны, открывающиеся за редкими просветами в частоколе белесых стволов, выглядят темнее ночи – как сосновый бор на картинах Доре.
Крупные поселки больше не встречаются – только крытые тростником домики деревушек, оседлавших складки между холмами, каждая – с буддийским храмом, чья косая кровля с серо-синей черепицей возвышается над кучкой хибар, или с мия – синтоистским храмом, пред которым, словно иероглифы из дерева и камня, стоят тории. Преобладает все же буддизм. Буддийский храм тэра виден на макушке каждого холма, на обочине с периодичностью дорожных вех возникают статуи Будды и Бодхисатв. Нередко деревенский храм настолько высок, что окружающие его жилища простых крестьян выглядят не крупнее дощатой будки сельского туалета. Посетителю невдомек, как столь скромные общины умудряются поддерживать столь роскошные места поклонения. Повсюду видны символы смиренной веры – славящие ее иероглифы и знаки вырезаны на скалах, изображения богов улыбаются из тенистых ниш у дороги, даже сам ландшафт как будто создан стоящим за ним духом – холмы полого устремляются вверх, словно обращенные к небу слова молитвы. Макушки некоторых холмов круглы, как голова Сяки, а черная, резная листва, обрамляющая вершины, напоминает курчавые волосы бога.
К концу дня, когда мы забираемся все выше в горы на западе, я вижу все меньше тэра. Буддийские храмы в этих местах невелики и бедны, придорожные фигуры встречаются все реже. Зато увеличивается количество символов синто, а храмы мия становятся крупнее и выше. Тории видны повсюду – на въездах в деревни, у входа во дворы, охраняемые гротескными каменными львами и лисами, у подножия лестниц со старыми, замшелыми ступенями, между густыми зарослями древних кедров и сосен, перед святилищами, тронутыми тленом и прячущимися в полутьме святых рощ.
В одной маленькой деревне за ториями, ведущими к большому синтоистскому храму, я замечаю особенно старый маленький алтарь необычного вида, который возбуждает во мне любопытство. К его закрытым дверцам прислонены ряды узловатых палок, напоминающих небольшие дубинки. Акира без церемоний убирает их и открывает створки, позволяя мне заглянуть внутрь. Я вижу одну лишь неописуемо гротескную маску гоблина Тэнгу с чудовищных размеров носом и даже несколько сожалею о своем любопытстве.
Палки – подношения прихожан. Подарив клюку храму, люди верят, что Тэнгу отгонит с ее помощью врагов. Хотя на всех японских изображениях Тэнгу-сама похожи на гоблинов, на самом деле эти существа – мастера фехтования, владеющие любым оружием, – занимают в божественной иерархии низшую ступень.
Обнаруживаются и другие отличия. Акира признается, что не понимает местного наречия. Мы пересекаем район, населенный людьми, говорящими на другом диалекте. Архитектура жилищ тоже непохожа на села в северо-восточной части страны. Высокие тростниковые кровли причудливо украшены пучками соломы, привязанными к бамбуковому шесту, прикрепленному на высоте одного фута над коньком крыши. Кожа у местных крестьян темнее, чем у тех, что живут на северо-востоке. Я больше не вижу очаровательных розовых женских щечек, типичных для районов Токио. На крестьянах другие шляпы – заостренные кверху, как соломенные крыши маленьких придорожных храмов, которые они так и называют – ан (то есть «соломенная шляпа»).
[24] Скорее всего, автор ослышался, и торговец произнес «сугу макэмасу», что означает «предлагаю мгновенную скидку». – Прим. пер.
[25] Период, когда существовали одни боги.
Конец ознакомительного фрагмента.