Часть 12
Мы прибываем к широко известному храму Каннон, отказавшейся от своего права на Вечный покой ради спасения человеческих душ и отрекшейся от нирваны, чтобы страдать вместе с человечеством многие миллионы лет, – богини жалости и милосердия.
Я взбираюсь по трем пролетам ведущей к храму лестницы. С порога поднимается и приветствует нас девушка. Она скрывается внутри храма, чтобы позвать жреца-хранителя, почтенного человека в белых одеждах, который жестом приглашает меня войти.
Этот храм так же велик, как и те, что я успел посмотреть, и такой же серый от старости – ему шестьсот лет. С потолка свисают множество дощечек с просьбами, надписей и раскрашенных в веселые тона фонариков. Почти напротив входа сидит одинокая статуя размером с человека и похожая на человека. Она смотрит на нас маленькими странными глазками, глубоко запавшими на морщинистом лице. Когда-то это лицо было раскрашено в телесный, а одежды в голубой цвет, но теперь от пыли и старости все стало серым, и эта бесцветность настолько удачно гармонирует с дряхлостью фигуры, что кажется, будто ты смотришь в глаза живого нищенствующего паломника. Это Биндзуру, тот же персонаж, чей лик в Асакусе стерся от прикосновений пальцев бесчисленных паломников. По левую и правую сторону от входа стоят два невероятно мускулистых и суровых на вид Ни-О. Их красные тела облеплены белыми точками бумажных шариков, выплюнутых прихожанами. Над алтарем помещается небольшое, но красивое изображение Каннон, вся ее фигура вставлена в продолговатый золотой нимб, имитирующий языки пламени.
Однако храм знаменит не этой скульптурой. Выполнив определенные условия, можно увидеть еще одну. Старый священник подает мне записку, составленную на превосходном, выразительном английском языке, с просьбой к посетителям пожертвовать что-нибудь на содержание храма и его настоятеля и призывающую иноверцев не забывать, что любая вера, способная пробудить в человеке доброту и заботливость, заслуживает уважения. Я вношу свою лепту и прошу показать мне великую Каннон.
Старый жрец зажигает фонарь и ведет меня через узкий дверной проем слева от алтаря во внутренние покои храма, погруженные в торжественную темноту. Я осторожно следую за ним, не различая ничего кроме мерцания фонаря. Мы останавливаемся перед чем-то поблескивающим во мраке. Через минуту мои глаза, привыкнув к темноте, начинают видеть очертания. Блестящий предмет оборачивается золотой ступней невероятных размеров, я вижу край одежды, прикрывающий верх стопы. Вот появилась вторая ступня стоящей во весь рост фигуры. Мы находимся в тесной, но очень высокой каморке, из загадочного мрака над головой вниз в круг света, отбрасываемого фонарем на золотые ступни, свисают веревки. Монах зажигает еще два фонаря и подвешивает их на крючки, прикрепленные к веревкам на расстоянии одного ярда друг от друга, после чего медленно их поднимает. По мере подъема покачивающихся фонарей из темноты выступают новые части золотого облачения, затем очертания могучих коленей, изгиб бедер, прикрытых чеканной тканью. Фонари поднимаются все выше, освещая все больше золотого великолепия, от которого захватывает дух. Тишину нарушает только скрип невидимых блоков где-то наверху, колесики повизгивают, словно летучие мыши. Над золотым поясом появляются очертания женской груди, затем – сверкание золотой, поднятой в знак благословения руки. В другой руке богиня держит лотос. Наконец, появляется лицо – золотой, улыбающийся вечно молодой и бесконечно доброй улыбкой лик Каннон.
Постепенное появление из священной тьмы идеала божественной женщины, творения забытого мастера далеких времен, производит неизгладимое впечатление. Мне трудно в точности передать эмоции, которое оно вызывает. Больше всего это похоже на благоговение. Но тут фонари, задержавшиеся было на уровне прекрасного лица, оглашая каморку скрипом, ползут еще выше. На голове статуи сверкает тиара со странными символами. Она состоит из сложенных пирамидой голов, очаровательных девичьих лиц, миниатюрных ликов самой Каннон.
Ее зовут Одиннадцатиликая Каннон или Дзюитинрэн Каннон.
Часть 13
Эту статую почитают как одну из самых священных. Вот ее легенда.
В период правления императрицы Гэнсё в провинции Ямато жил буддийский монах Токудо Сёнин, который в прежней жизни был босацу, но родился вновь простолюдином, чтобы помогать спасать души других людей. Однажды ночью Токудо Сёнин увидел в долине Ямато чудесное сияние. Подойдя ближе, он обнаружил, что свет источает ствол огромного поваленного камфорного дерева кусоноки. От дерева исходил сладкий аромат, а свечение напоминало свет луны. По этим признакам Токудо Сёнин понял, что дерево свято, и решил вырезать из ствола статую Каннон. Он прочитал сутру и повторил нэнбуцу, молясь о ниспослании вдохновения. Пока он молился, к нему подошли пожилые мужчина и женщина. Они сказали монаху: «Мы знаем, что ты с помощью Неба хочешь вырезать образ Каннон-сама из этого дерева. Продолжай молиться – мы сами ее вырежем».
Токудо Сёнин так и сделал. Незнакомцы легко раскололи огромный ствол на две половины, и оба начали вырезать каждый свою статую. Мужчина и женщина работали три дня. На третий день работа была закончена, и монах увидел две превосходные статуи Каннон. «Прошу вас, – сказал он незнакомцам, – назовите ваше имя». Старик ответил: «Меня зовут Касуга Миодзин». Женщина ответила: «А меня зовут Тэн-сё-ко-дай-дзин, я Богиня Солнца». Сказав это, оба преобразились, взмыли в небеса и скрылись из виду[20].
Императрица, услышав об этих событиях, отправила в Ямато своих посланцев с дарами и приказала построить храм. Великий монах Гёки-Босацу приехал и освятил статуи и храм, построенный по приказу императрицы. Одну из статуй он поместил в святилище и установил внутри храма, наказав: «Стой здесь во веки веков и спасай все живое!» А вторую статую бросил в море и воззвал: «Ступай туда, где тебе лучше, и спасай все живое!»
Статуя, брошенная в море, приплыла в Камакуру. Приблизившись к берегу ночью, она засияла, и над морем стало светло, как днем. Сильный свет разбудил рыбаков Камакуры. Они сели в лодки, нашли статую в море и вытащили ее на берег. Императрица распорядилась построить для нее храм. Храм построили на горном склоне Кайкодзан в Камакуре и назвали его Син-Хасэдэра.
Часть 14
Покинув храм Каннон, мы выходим на дорогу, рядом с которой больше не видно жилых домов. Зеленые склоны по обе стороны становятся круче, над нами сгущаются тени могучих деревьев. Но даже здесь попадаются заросшие мхом старые ступени, резные буддийские ворота и высокие тории – приметы святилищ, на посещение которых у нас нет времени. Вокруг разбросано бесчисленное количество ветхих алтарей, немых свидетелей древнего величия и неохватности мертвой столицы. И повсюду, смешиваясь с ароматом цветущих деревьев, витает сладкий смолистый запах японских благовоний. Мы проходим мимо россыпи скульптурных камней, напоминающих части четырехугольных колонн. Это старые хака, забытые могилы заброшенного кладбища. Нам попадаются одинокие скульптуры буддийских богов – спящего Амиды или улыбающейся Каннон. Все они очень старые, потускневшие от времени и полуразрушенные. Некоторые из них под воздействием непогоды окончательно потеряли первоначальный вид. Я на минуту задерживаюсь, чтобы рассмотреть жалкую группу из шести фигур очаровательного божества, заботящегося о душах младенцев, – Року-Дзидзо. Какие они выщербленные, поцарапанные, обомшелые! Пятеро почти по самые плечи утопают в мелких камешках – свидетельстве поклонения многих поколений. Вотивные детские нагрудники, ёдарэ-какэ, различной расцветки повязаны на шею скульптур в память о безвременно умерших детях. Одна из статуй доброго бога лежит на земле разбитая и присыпанная поминальными камешками. Ее, вероятно, сбило колесом проезжавшей мимо телеги.
Часть 15
Дорога ныряет вниз между отвесными, как стены каньона, скалами и поворачивает. Мы неожиданно выходим к морю. И море, и безоблачное небо – все мягкого, романтически голубого цвета.
Тропа резко забирает вправо, извивается между верхушками скалистых выступов над широким серо-коричневым песчаным пляжем. Дует ласковый, пахнущий солью морской ветерок, побуждающий дышать полными легкими. Впереди я вижу прекрасную зеленую массу – заросший деревьями священный остров Эносима, расположенный в четверти мили от берега, обитель богини моря и красоты. По крутому склону рассыпаны серые домики небольшой деревни. Сегодня до острова можно добраться пешком, потому что наступил отлив, оставивший между двумя поселками – на берегу и на острове – широкую полосу песка, напоминающую гать.
В Катасэ, маленькой деревне напротив острова, нам приходится спешиться и, оставив рикш, идти пешком через дюны, отделяющие поселок от пляжа. Для колес рикш здешний песок слишком глубок. На узкой улочке ждет пара десятков других рикш, доставивших на берег паломников раньше меня. Однако я сегодня, как мне сказали, единственный европеец, решивший посетить храм богини Бэнтэн.
Двое провожатых ведут меня через дюны, и мы вскоре ступаем на плотный сырой песок морского дна.
По мере приближения к острову очертания маленького поселка все больше проступают из легкой морской дымки – голубоватые плавные изгибы сказочных крыш, угловатые балкончики, занятные островерхие коньки. Повсюду трепещут флажки причудливой формы, покрытые загадочными письменами. Мы пересекаем песчаную отмель, перед нами открывается портал морского города – прекрасные ворота-тории, ведущие в город богини-дракона. Они целиком отлиты из бронзы, в том числе симэнава, на бронзовой скрижали начертано: «Дворец Богини Эносимы». Основания могучих подпорок украшены удивительным рельефом – завитками волн с захваченными потоком дельфинами. Тории служат городскими воротами и открывают проход к храму Бэнтэн. Всего на острове трое ворот. Двое других не видны тем, кто приходит на остров с берега.
И вот мы в Эносиме. Высоко в гору ведет единственная улица с широкими ступенями, ее окружают деревья и разноцветные флаги. На отсыревших синих занавесках начертаны причудливые белые иероглифы, они приплясывают, словно их колеблет ветер с моря. По обеим сторонам улицы тянутся таверны и крохотные лавчонки. Я не могу не задержаться возле каждой из них, а когда ты задерживаешься, чтобы полюбоваться на японские диковины, то неизбежно их покупаешь. И я покупаю, покупаю, покупаю!
Эносиму можно воистину назвать городом перламутра. Каждая лавка, спрятанная за расписанными иероглифами занавесками, предлагает чудесные изделия из раковин по нелепо низким ценам. Застекленные прилавки с мягкими подушечками, пристенные шкафчики с полками, все это мерцает перламутровыми вещицами, невероятно изумительными и искусно сделанными, – нитками с нанизанными рыбками и птичками, переливающимися всеми цветами радуги. Здесь есть перламутровые котята, лисички, щенята, девичьи гребни, мундштуки и курительные трубки, слишком прекрасные, чтобы ими пользоваться. Есть изготовленные из раковин крохотные, не больше монеты в один шиллинг черепашки. Если дотронуться до такой, она начинает шевелиться, двигать головой, лапками и хвостиком – причем все это одновременно, поочередно втягивая и выпуская конечности, как это делают настоящие черепахи, вызывая у наблюдателя несказанное изумление. Лавки предлагают аистов и других птиц, жуков и бабочек, крабов и лобстеров, настолько ловко вырезанных из раковин, что, лишь прикоснувшись к ним, ты убеждаешься, что они не живые. Перламутровые жуки сидят на перламутровых цветах или посажены на тонкие проволочки, отчего кажется, что они мгновенно улетят, стоит только прикоснуться к ним кончиком пера. На прилавках выложены перламутровые украшения неописуемой красоты, которые так любят японские девушки, магические вещицы, сотни видов заколок для волос, броши, ожерелья. А еще там есть фотографии Эносимы.
Часть 16
Улица заканчивается еще одними ториями из дерева, от которых в гору круто уходит каменная лестница. У подножия лестницы стоят вотивные каменные фонари и расположен небольшой источник с каменной ванночкой, у которой все паломники, прежде чем войти в обитель богов, омывают руки и полоскают рот. Рядом с источником висят яркие синие полотенца с большими китайскими знаками. Я спрашиваю Акиру, что они означают.
– По-китайски иероглифы читаются как хокэн, но на японском звучат как кэндзи татэмацуру. Эти скромные полотенца – дар Бэнтэн, так называемые заказные подношения. Люди делают известным храмам множество различных подарков. Одни дарят полотенца, другие – картины, третьи – вазы. Кто-то дарит бумажные фонарики или бронзовые либо каменные фонари. По обычаю, когда к богам обращаются с просьбой, положено пообещать принести что-либо в дар и нередко таким обещанным даром бывают тории. Ворота в зависимости от финансовых возможностей дарящего могут быть как маленькими, так и большими. Очень богатый паломник может предложить богам тории из металла, какие вы видели внизу, – ворота Эносимы.
– Акира, а японцы всегда сдерживают обещания, данные богам?
Мой спутник лукаво улыбается и отвечает:
– Однажды жил-был человек, обещавший построить тории из добротного металла, если боги исполнят его просьбу. Он получил все, что хотел, но построил тории из трех крохотных игл.
[20] Эта легенда примечательна тем, что представляет собой пример попытки буддизма поглотить богов синтоизма, как это прежде случилось с божествами Индии и Китая. Эти усилия приносили заметный успех до тех пор, пока буддизм не был развенчан и государственной религией не объявили синтоизм. Однако в Идзумо и других частях западной Японии синтоизм никогда не терял господствующих позиций и, наоборот, вбирал в себя многое из того, что принадлежало буддизму.