Часть 17
Мы поднимаемся по ступеням на террасу, откуда открывается вид на крыши поселка. По обе стороны торий установлены покрытые мхом буддийские львы и каменные фонари со сколотыми уголками. За террасой под сенью деревьев находится священный холм. Слева находится каменная балюстрада, древняя и позеленевшая, огораживающая заросший водорослями неглубокий пруд. На более высоком противоположном берегу пруда из кустов торчит каменная плита странной формы, поставленная на ребро и покрытая китайскими письменами. Это священный камень – большая лягушка гама, поэтому камень так и называют гама-иси или лягушечий камень. Вдоль края террасы выстроились другие монументы. Каждый из них пожертвован паломником, посетившим храм богини моря сто раз. Справа лестница ведет на верхнюю террасу. На нижней ступеньке сидит старик, плетущий из бамбука птичьи клетки. Он предлагает свои услуги в качестве гида.
Мы поднимаемся за ним на следующую террасу, где находятся школа для детей Эносимы и еще один священный камень, огромный и бесформенный, под названием Фуку-иси, камень Удачи. В прошлом паломники верили, что, если потереть его, можно разбогатеть, поэтому от прикосновений бесчисленных ладоней камень стал гладким и приобрел овальную форму.
Новая лестница, новые зеленые от мха львы и фонари, новая терраса, и вот посреди нее – первый храм Бэнтэн. Перед ним растут несколько чахлых пальм. В самом храме нет ничего интересного – одни синтоистские символы. Но рядом с ним виден еще один источник с вотивными полотенцами и загадочный монумент, каменное святилище, шесть веков назад привезенное из Китая. Возможно, до того, как это место поклонения отдали жрецам-синтоистам, в нем хранилась какая-нибудь знаменитая статуя. Сейчас ковчег пуст, монолитная плита, образующая заднюю стенку, треснула от удара скатившегося со скалы камня, а высеченная надпись почти скрылась под слоем грязи. Акира пытается прочитать ее, но не может расшифровать полностью. Он говорит, что в соседнем храме есть статуя, но ее показывают только раз в год в пятнадцатый день седьмого месяца.
Покинув двор по идущей в гору тропе, мы проходим по краю обрыва над морем. На этом краю примостились красивые чайные беседки, со всех сторон открытые морскому ветру. Глядя сквозь них поверх циновок на полу и лакированных перил, путник видит океан, словно на картине в раме, – бледный, чистый горизонт со снежно-белыми парусами и едва заметный заостренный голубой силуэт острова-призрака Осима. Мы находим еще одни тории, ступени ведут на почти черную от густой тени вечнозеленых деревьев террасу, опоясанную со стороны моря бархатистой от мха балюстрадой. С правой стороны – очередная лестница, очередные тории и еще одна терраса. Нас снова встречают позеленевшие львы и каменные фонари, а также монумент с надписью в память о переходе Эносимы от буддизма к синтоизму. За ними в центре площадки стоит второй храм Бэнтэн.
Но самой Бэнтэн в нем нет! Синтоисты прячут свою богиню. Второй храм, как и первый, пуст. И все же в постройке слева от храма выставлены кое-какие любопытные реликвии: феодальные доспехи, состоящие из пластин и кольчуги, шлемы с забралами, напоминающие железные маски демонов, каски с золотыми драконами на гербах, двуручные мечи, достойные великанов, чудовищные, более пяти футов длиной стрелы с диаметром древка больше дюйма. Одна из них имеет серповидный наконечник в девять дюймов шириной между концами; внутренняя кромка наконечника остра, как лезвие ножа. Такой снаряд способен запросто снести голову. Мне трудно поверить заверениям Акиры, что такие мощные стрелы пускали из обычных ручных луков. Здесь также есть образец письма Нитирэна, великого буддистского монаха, – золотые знаки на синем фоне, а в лакированной шкатулке лежит позолоченный дракон, изготовленный еще более известным монахом и писцом, мастером-волшебником Кобо Дайси.
Дорожка под нависшими кронами деревьев ведет к третьему храму. Мы проходим через тории и видим каменный монумент с рельефом, изображающим обезьян. Значение этого памятника не может объяснить даже наш гид. Дальше следуют новые тории, деревянные. Мне говорят, что они установлены на месте металлических ворот, украденных ворами. Хороши воры! Тории, должно быть, весили не меньше тонны! Новая бесчисленная череда каменных фонарей и, наконец, на вершине горы, ровно посередине, третий и главный храм Бэнтэн. Перед храмом простирается пустырь, огороженный забором с таким расчетом, чтобы к храму никто не мог близко подойти. О, суета и томление духа!
Однако рядом с оградой хотя бы имеется маленькая молельня с видом на ступени храма. Внутри нет ничего кроме ящика для монет и колокола. Паломники делают здесь подношения и возносят просьбы к богине. Молельня представляет собой небольшое возвышение с китайской крышей на четырех простых столбах, стенкой постройки служит плетеная решетка высотой по грудь, стоя у которой можно обозревать храм Бэнтэн, но самой богини нет в храме.
Я замечаю, что потолок молельни сделан в форме кессонов, а на центральном кессоне замечаю любопытную картину: укороченное изображение черепахи, глядящей на меня сверху вниз. Видя, что я отвлекся и рассматриваю черепаху, Акира и гид усмехаются. «Бэнтэн-сама!» – восклицает последний.
Вверх по решетке, извиваясь и поглядывая на нас, ползет прекрасная вороненая змейка. Она, похоже, совершенно не боится людей, да для этого и нет оснований, ведь ее род считается слугами и наперсниками Бэнтэн. Говорят, что иногда великая богиня тоже принимает облик змеи. Как знать, не Бэнтэн ли собственной персоной явилась на нас посмотреть?
Рядом на подставке установлен отдельно стоящий камень. Очертаниями он напоминает черепаху и покрыт такими же узорами и отметинами, как черепаший панцирь. Камень тоже священный, его так и называют – черепаховым. Меня все больше одолевают опасения, что в этом месте мы не найдем ничего кроме камней и ползучих гадов.
Часть 18
Мы переходим к пещере Дракона. Акира объясняет, что пещеру так называют не потому, что в ней жил настоящий дракон, а из-за ее формы, напоминающей силуэт дракона. Дорожка спускается к противоположной части острова и вдруг обрывается крутым лестничным пролетом, высеченным в светлой твердой породе. Ступени отвесны, истерты, скользки и опасны. За краем жуткой пропасти далеко внизу с высоты птичьего полета видны белесые камни, кипящий между ними прибой и подарочный каменный фонарь торо. На одной из скал я вижу четыре глубоких круглых отверстия. Там когда-то находилась чайная беседка, а в дырках стояли поддерживавшие ее столбы. Я осторожно спускаюсь. Соломенные сандалии японцев редко скользят, мне же приходится опираться на руку провожатого. Ноги разъезжаются на каждом шагу. Неужели ступени настолько стерлись под одними лишь соломенными сандалиями паломников, приходящих поглазеть на камни и змей?
Наконец, мы достигаем дощатой галереи, огибающей скальный выступ и нависающей над россыпями камней и лужами воды, через которую входим в священную пещеру. Свет по мере продвижения вглубь пещеры тускнеет, сзади гулко шумят морские волны – кажется, что они пытаются нагнать нас в полумраке. Шум умножается мощным эхом. Оглянувшись назад, я вижу вход в пещеру в виде огромной щели, разрывающей мрак под косым углом. Сквозь нее виден кусочек небесной лазури.
Мы подходим к алтарю, на котором тоже нет богини, и платим мзду. Для нас зажигают лампы, мы углубляемся в катакомбы. Там стоит такая темнота, что я ничего не вижу даже при свете трех ламп. Однако постепенно глаза привыкают, и я замечаю каменные рельефные фигуры, высеченные на плитах, – такие же стоят на буддийском кладбище. Монументы расставлены вдоль каменных стен с равными интервалами. Гид подносит лампу к лицу каждой фигуры и называет их по именам: «Дайкоку-сама, Фудо-сама, Каннон-сама». Иногда попадается пустой алтарь без статуи, но с ящиком для денежных подношений. Алтари без фигур носят имена синтоистских богов – Дайдзингу, Хатимана, Инари-сама. Все статуи черны или кажутся черными в свете ламп и блестят, словно покрыты инеем. Мне чудится, что я попал в покойницкую, некий подземный склеп для мертвых богов. Коридор, кажется, никогда не закончится. Но конец все-таки появляется в виде святилища с таким низким потолком, что проникнуть в него можно, лишь встав на четвереньки. Но и там ничего нет. Эта часть пещеры не более чем «хвост» дракона.
Мы не сразу возвращаемся на свет и сначала заходим в боковой темный коридор – одно из «крыльев» дракона. Опять тянутся черные статуи обездоленных богов, пустые алтари, покрытые пленкой селитры каменные лики, ящики для сбора денег, до которых можно дотянуться, только согнувшись в три погибели, и мы слышим все новые просьбы о подношениях. И никакого следа деревянных или каменных статуй Бэнтэн.
Я рад вернуться к дневному свету. Гид вдруг сбрасывает всю одежду и прыгает в черный водоворот между камнями. Через пять минут он возвращается и кладет к моим ногам живого, извивающегося морского слизня и огромную креветку. После чего одевается, и мы возобновляем восхождение.
Часть 19
– И это все? – спросит читатель. – Это все, что автор сподобился увидеть, – тории, ракушки, маленькую змейку и какие-то там камни?
Да, это так. Тем не менее я очарован. Эносима обладает невыразимым обаянием. Шарм острова смешивается с легкой жутковатостью, навсегда врезающейся в память.
Обаятелен не столько вид диковин как таковых, но переплетение и смешение бесчисленных тонких ощущений и мыслей – сладко-пряных ароматов моря и рощ, освежающего кровь живительного вольного ветра, бессловесного притяжения древних мистических замшелых построек, симпатии к паломникам, исполняющим свой человеческий долг, и безотчетного почтения, вызванного пониманием, что ты ступаешь по земле, слывущей священной больше тысячи лет, вызванного видом ступеней, истоптанных до бесформенного состояния бесчисленными парами ног многих канувших в прошлое поколений.
Неизгладимый след оставляют и другие впечатления: первый взгляд на столицу перламутра сквозь вуаль легкой дымки, переход на ветру к милому острову по бархатному, глотающему звуки коричневому песку, неземное величие гигантских бронзовых ворот, причудливая, ползущая в гору, сказочная улица с изящными коньками крыш, четкие тени воздушных балкончиков, шевелимые морским ветром цветные занавески и флаги с письменами-загадками, радужный блеск поражающих воображение лавок.
Есть еще впечатления от яркого дня, дня в земле богов, более величественного, чем летний день в наших широтах, от славного вида со священных зеленых холмов, зажатых между морем и солнцем, память о духоподъемном, как святыня, небосводе, небесах с прозрачными, как саван призрака, и чистыми, как белый свет, облаками, словно это и не облака вовсе, а сновидения или души бодхисатв, тающие, чтобы раствориться в голубой нирване.
К этому добавляет свое очарование Бэнтэн, богиня красоты, любви и красноречия. Ее не зря также называют Богиней Моря. Ибо море – самый древний и красноречивый трибун, вечный поэт, исполнитель мистических гимнов, чей ритм сотрясает весь мир и чьи грозные слова не в состоянии постигнуть ни один человек.
Часть 20
Мы возвращаемся другим маршрутом.
Некоторое время узкая дорога петляет по извилистой долине между поросшими лесом холмами. Вся нижняя часть долины занята рисовыми полями, воздух пропитан прохладной влагой, слышна лишь монотонная перекличка лягушек, напоминающая непрерывный стук кастаньет. Рикша ведет коляску по верху неровной насыпи, разделяющей затопленные рисовые поля.
Когда мы огибаем подножие лесистого холма, мой японский друг подает рикшам знак остановиться, спешивается и указывает на синюю островерхую крышу небольшого храма, примостившегося на зеленом склоне.
– Стоит ли подниматься так высоко под жарким солнцем? – спрашиваю я.
– О да, – отвечает Акира. – Ведь это храм Кисибодзин, матери всех демонов!