Натюрморт с торнадо: читать начало книги онлайн

Чизстейки – это искусство. Есть Рембрандт. Есть Ротко.

Я нахожу подходящее место, чтобы начать рисовать своими мелками. На мне вчерашняя одежда. Около полудня кто-то кидает мне четвертак. Как будто я фонтан, а они загадывают желание.

Я решаю, что они загадали: «Знать, какой из чизстейков выбрать».

Спроси они, я бы предсказала им будущее. Берегитесь чизстейков, где сыр ярко-оранжевый и жидкий.

Я ничего не рисую. Просто большие разноцветные фигуры. Ничего не приходит в голову. Видели, как люди мелками создают настоящие шедевры, да еще и в 3D? Я хочу нарисовать такое. Но не знаю как. Я даже не знаю, с чего начать. Так что я просто тру мелок об асфальт и создаю пыль. В этом нет искусства – наверное, потому что не приносит мне никакого удовольствия. Ну хоть та пара с сэндвичами для завтрака любит свое дело. А может, это просто работа. Не знаю. В любом случае в моих мелках искусства нет, и мне плевать. Хорошо, что я из себя это выплеснула. Дурацкое искусство. Кому оно нужно?

За ужином мама и папа замечают, что на мне одежда с понедельника. Мама что-то говорит о том, что мне стоит помыть голову. Папа говорит, что у меня грязная футболка, и указывает на следы мела на джинсах.

Никто не спрашивает, где я была весь день.

Мама с папой выглядят вымотанными. Такое с ними бывает, но не от работы. Это другое. Они вымотали друг друга. Это видно по тому, как они избегают смотреть друг другу в глаза. Может, у них было «родительское собрание». Полагаю, это на них они заключают свои родительские уговоры. Выглядят они так, как будто провели день на ристалище, скача на лошадях в пудовых доспехах. Судя по всему, победил папа.

В четверг и пятницу я иду по Брод-стрит, так далеко, как могу, и пою. Пою что попало. «Джингл беллз», хотя сейчас май. Детские считалки. Песни, которые я учила, когда ходила на занятия фортепиано.

На Брод-стрит никто не говорит мне ни слова. Я бы все равно не услышала ни слова, потому что не слушаю. К вечеру пятницы я начинаю думать, что сошла с ума. Я не та Сара, какой была. Я другая Сара. Я больше не слышу людей. Я слышу птиц. Я пытаюсь разобрать, что воркуют друг другу голуби. Я ем еду из мусорок, хотя у меня в кошельке пять долларов. Я хожу, хотя у меня есть проездной.

Мне плевать на грушу, которую я не смогла нарисовать. Мне плевать на Брюса. Мне плевать на Мехико. Мне плевать, если я останусь такой навсегда.

Я хотела на этой неделе сходить в мою новую школу, но не добралась. Я понятия не имею, что делаю, и понятия не имею почему. Часть меня хочет встать голой посреди Брод-стрит, намазаться ананасовым соком и бросаться в людей воображаемыми овощами. Другая часть хочет забраться на вершину небоскреба Либерти-Уан и начать распевать йодли, пока не охрипну.

Наверное, мне стоит сходить к психологу.

В пятницу на полпути к дому я вижу девочку с собакой. Я слишком устала, чтобы идти за ними, но мне хочется, потому что я не могу понять, как такой маленькой девочке разрешили одной гулять с собакой в этой части города.

Может, я не понимаю район. Может, я не понимаю собаку. Может, я не понимаю девочку.

Что-то в этой девочке оригинальное.

Что-то в этой собаке оригинальное.

Я спрашиваю девочку: «Что такое искусство?» Она отвечает: «Искусство – это то, во что ты веришь, что бы ни говорили другие». Я кряхчу. Я кричу: «Да мне по мандарину на то, что ты там думаешь, девчонка! Думаешь, я друзей себе ищу?»

Они с собакой отшатываются, а я пытаюсь понять, почему вдруг на нее наорала.

Думаю, что я превратилась в Предположительно Эрла, хотя он больше не хочет, чтобы я за ним ходила.

Думаю, что мне не плевать на искусство, как бы мне этого ни хотелось. Мне не убежать от себя.

Я вижу десятилетнюю Сару возле ратуши. Я машу ей рукой, но она меня не замечает. Разговаривает с какой-то другой девочкой ее возраста. Я рада, что она нашла подружку. Ее подружка похожа на десятилетнюю Кармен.

Я думаю о Кармен, о том, как я по ней скучаю. Не особо скучаю. Я ни по чему особо не скучаю. Думаю, это побочный эффект того, что со мной происходит.

Кармен знает про «что-то» из «Что-то случилось в школе?».

Она одна понимает, каково быть внутри торнадо. Она одна понимает, что внутри у меня и у любого, кто хочет стать художником, – торнадо. Ее, кажется, не смутила мысль мисс Смит о том, что оригинальных идей не бывает. Не знаю, как ей это удается.

У нее иммунитет к обескураживанию.

Я останавливаюсь у ратуши и вынимаю кусок мела. Я рисую огромное торнадо. Завихрения обломков и пыли. У вершины торнадо я делаю три больших шага – шириной оно тут три метра. Единственный оставшийся у меня мелок небесно-голубого цвета, и торнадо небесно-голубое, а внутри торнадо все, что важно мне, и все, что важно вам, и каждый турист, и каждый Колокол Свободы, и каждый хот-дог с горчицей, и каждый чизстейк, и каждая спетая мною песня, и каждый воркующий голубь. Это все внутри моего торнадо. Я не замечаю, смотрит ли на меня кто-то. Никто не останавливается посмотреть. Никто не просит остановиться меня, хотя, если бы попросили, я бы все равно не услышала. Я глуха ко всему, кроме искусства – искусства, которое не важно. Это торнадо тоже не важно. Даже с полоской кожи с костяшки моего указательного пальца. Даже с каплями пота, упавшими с моего носа.

Затем я оборачиваюсь, спиной к ратуше, лицом к художественному музею по ту сторону парковки, и испускаю йодль, так громко, как могу. Я похожа на дешевую имитацию Тарзана. Если йодли – это искусство, то у меня с ним хреново. Я беру свой хреновый йодль, помещаю его в небесно-голубое торнадо и иду домой.

Я чувствую свой запах. Я столько дней не мылась, что чувствую не только свой пот, но и саму пятидневную грязь. Грязь – это искусство.

Когда я прихожу домой, мама уже на работе, а папа внизу в гостиной, смотрит телевизор. Он что-то говорит мне, когда я прохожу мимо на кухню, но я ничего не слышу.