Натюрморт с торнадо: читать начало книги онлайн

– Нет, в смысле, понарошку. Если сочинить. Например: «Ты мудак, не надо было заводить с тобой детей». И так далее.

– А-а, – сказал Брюс. – Как насчет «Ты такая сука из-за месячных и просто не понимаешь, что это медицинское»?

– Ой, знаю. «Однажды ты поймешь, что я самый лучший мужчина на свете и перестанешь постоянно меня пилить».

– Ага, конечно, лучший на свете, – говорит Брюс. – Как тебе такое: «Ты тупой козел, ненавижу тебя».

– Эта песня мне знакома, – говорю я.

К шестнадцати годам я забуду про этот момент. Но потом вспомню снова. И все изменится.

Шесть дней

(Торнадо)

То, что происходит следующие шесть дней, не ново. То, что происходит следующие шесть дней, не оригинально. Я не хочу видеться с десятилетней Сарой, потому что она хочет говорить о Мехико, а я не хочу говорить о Мехико, потому что там не случилось ничего оригинального. Я держусь подальше от Предположительно Эрла, потому что я не хочу его видеть, потому что он оригинальный, и я не хочу, чтобы моя серость его заразила. Такое случается, знаете? С людьми.

Вот есть парень. Сегодня он полон энергии и идей и готов взять жизнь штурмом, а завтра он вдруг знакомится с другим парнем – который любит сидеть дома, смотреть футбольные матчи и пить пиво. И вот искра первого парня становится все меньше и меньше, пока он не становится таким же, как второй. И это постоянно случается.

Утром во вторник я ухожу из дома еще до того, как папа проснется. Я вижу рассвет. Я вижу, как люди торопятся на работу. Я вижу студентку колледжа, которая идет и подпевает песне в наушниках, которую никто другой не слышит. У нее приятный голос. Я вижу, как люди выходят из перехода метро и заходят в метро. Подземные переходы с улицы выглядят странно. Как будто каждый день тысячи людей берут и проваливаются туда. Я решаю, что подземные переходы как порталы. Ты заходишь в них в восемь утра и возвращаешься в пять тридцать, в той же одежде, с тем же чемоданом в руке. Но было бы гораздо круче, если бы подземные порталы переносили людей не на работу, а куда-нибудь пооригинальнее.

Я решаю не думать об искусстве неделю. Я решаю, что искусство тщетно. Я решаю, что есть куча вещей получше искусства. Я решаю неделю не садиться в автобусы. Я решаю, что если я захочу куда-то попасть, то пойду пешком.

Во вторник я решаю пойти к Колоколу Свободы.

Колокол Свободы находится в Зале Независимости. Формально это национальный парк, но он никакой не парк. Просто часть города, где я живу. Я встаю в очередь и, когда дохожу до комнаты с колоколом, слушаю все то же, что слушала в свой последний визит. Трещина. Починка. Вторая трещина, которая испортила колокол окончательно. Цитата. Из чего он сделан, кем и когда.

Знаете, никто из живущих сейчас людей не слышал, как звонит Колокол Свободы.

Думаю, это метафора, но не уверена – чего.

Мне приходится притормозить мысль, потому что метафора – это искусство.

Я замечаю школьную экскурсию. Многие ребята не могут стоять смирно. Большинство не слушают. Некоторые пытаются дотянуться до колокола – знают, что это запрещено, но все равно пытаются, пока их не останавливает учитель. В этом нет ничего оригинального, но в эту секунду я не могу припомнить, что такого важного в оригинальности. Какая разница?

Я не могу заставить мозг перестать думать об искусстве. Я смотрю на детей и думаю: Эти дети – искусство.

Я думаю: Этот колокол – искусство. Экспонат, как все произведения искусства, и на него смотрят миллионы как на искусство, и он – символ искусства. Свободы. Свобода – это искусство.

Ланч. Я встаю у мусорки и жду, когда кто-нибудь выбросит еду. Не проходит и получаса, как один из туристов покупает хот-дог в ларьке, откусывает кусок и тут же выкидывает остальное. Я дожидаюсь, пока турист завернет за угол, и вытаскиваю хот-дог из мусорки. Он заказал его с горчицей, а я ненавижу горчицу, но вытираю ее салфеткой и ем хот-дог, прямо там, у мусорки.

Этот хот-дог – искусство. Салфетка, измазанная горчицей, – искусство. Мусорка – искусство.

У выхода из «Данкин Донатс» какая-то женщина выкидывает пакет с половиной недоеденного пончика. Я никогда не ела пончика вкуснее, хотя с одной стороны на нем след ее помады.

Не знаю, почему я это делаю. У меня в кошельке есть деньги. Пять баксов. У меня есть проездной, который пропустит меня на любой автобус, троллейбус или станцию метро в городе. Вместо этого я слоняюсь по туристическим аттракционам и ем из мусорок.

Кажется, я пытаюсь стать Предположительно Эрлом.

Глупость какая. Я скучная девочка среднего класса, у которой есть дом, кровать и любимый зонтик.

Но во вторник я открываю для себя, что чужая еда в два раза вкуснее. И еще то, что Колокол Свободы не слышала ни одна живая душа. Можно многое узнать, если просто походить вокруг и прислушаться. Мама спрашивает насчет ужина с моей подружкой, и я говорю ей, что подружка заболела. «Ну, на следующей неделе», – говорит мама.

В среду я выхожу в школу, потому что папа встает и заставляет меня притворяться. Он стоит в дверях и говорит мне хорошо провести день и не забывать про наш уговор, а мама еще спит, хотя вчера не работала, и перед уходом я пакую в рюкзак все мелки, которые нахожу в доме.

И выхожу.

Я останавливаюсь у кафе, где продают лучшие сэндвичи для завтрака. Искусство – в улыбке продавщицы. В том, как она произносит «орегано». В том, как ее муж жарит яйцо, чтобы оно поместилось в лепешку, в том, как он кладет сверху сыр и ветчину, – в том, как складывает это все пополам, когда сыр тает, – в том, как он подхватывает эту конструкцию и кладет на лепешку. Все это – искусство.

Я дохожу до угла Южной и 4-й и смотрю, как туристы пытаются решить, какие чизстейки выбрать. Пэта или Джима? Вот в чем вопрос. Это самый главный вопрос. А истина такая: разница между двумя чизстейками так огромна, что надо попробовать оба. У всех свое мнение о том, кто из них аутентичнее, но кого сейчас волнует аутентичность?