Мифологические рассказы и легенды Русского Севера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ей семь годов исполнилось, а уже родители ждут этот день. А колодец вот у окна был.

Грит, заколотили колодец. А она гуляет. Сами сидим у стола, смотрим в окно. Она все гуляет. Подошла к колодцу, крышку подергала — край приколочен, другой — приколочен — легла на крышку и тут померла (Вологодская обл., Белозерский район, Лаврово, 1988)..

№ 32. Мама рассказывала: пришел как-то в дом дедушка. «У вас, — говорит, — в деревне роженицы-то есть?» А раньше рожали в байне, в байне живет, пока не поправится. «Так сходи, снеси что-нибудь». Раньше все носить что-нибудь должны были. «Да ведь нет ничего». — «А ты посмотри. Не бойся, я здесь посижу, ничего у тебя не возьму. Сходи в амбар, попаши[41] в сусеках». Пошла, наскребла ведро муки, напекла оладушков. «Иди, сходи в байну, ничего не бойся, я здесь посижу». Пошла. Заходит в одну байну. Видит, роженица лежит, ребенок в корыте в воде. В другой байне на ребенке веревка лежит, в третьей — ребенок лежит на пистолете. Зашла еще в одну байну, там просто настоящий ребенок. Пришла домой. «Ну как, видела? Не испугалась?» — «Видела, ты говорил не бояться, так и не боялась». — «Вот это каждому своя смерть на роду. Тот, что настоящий, тот своей смертью умрет. Тот, что в корыте — от воды, утопнет, другой удавится, а третьего убьет што». Вот это банный и был (Вологодская обл., Белозерский район, Пятницы, 1988).

№ 33. У них мужик повесился. Ну, дом его перед речкой стоял, а жил этот мужик один. А он повесился, никто-никто не знал почему. Вот другой мужик-то раз с работы возвращался, проходит мимо дома, ну, того, где мужик повесился. Пошел по мосту, вдруг слышит, за ним кто-то идет. Он обернулся, а этот мужик, что повесился; ну мужик побежал, тот за ним. Бежали, бежали, вдруг устал мужик, не может. Ну встал он, повернулся лицом к покойнику-то, упал на колени и стал креститься да молиться: с нами крестная сила. Ну покойник-то усмехнулся и говорит ему: «Давно бы так» — и исчез (Новгородская обл., Старорусский район, Виджа, 1990).

№ 34. Вот если младенец родился, его не успели крестить и он умер, он будет у Бога, но в темном месте, свету не будет видеть. Их отпевают, но мать должна за его молиться и может вымолить ему свет. Только мать, больше никто.

Раньше было два кладбища; на одном людей хоронили, на другом скот. И вот тех людей, которые удавились, утопились, их на том же кладбище, где скот. Их нельзя даже поминать.

Осина — чертово дерево, на ней сам черт был задавивши, потому в могилу самоубийцы этому кол осиновый и забивают, говорят, «черту в горло», и он перестает людей мучить. Таких людей нельзя в чужую могилу класть, плохо будет тем покойникам. Нельзя его жалеть (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).

№ 35. Угол все у меня трещал, а в новом доме; я узнала, один задавивши был. Лягу спать ночью, и даже сапогами пойдет. Вот ложусь спать, до двенадцати часов ничего, а с двенадцати — бьет, колотит. (Новгородская обл., Пестово, 1986).

№ 36. Катина гора есть, там девушка задавивши, все казалось, все чудилось там. Мы ехали в Сандово, переехали ручей — огонь горит, пажога [костер]. Горит и горит. Мы ездили с козой. Кумушка и говорит: «Там, наверно, цыганы». Как подыматься стали в гору Катину — потерялися. Проехали, мы их больше не слыхали я не видали.

Еще рассказывали — было: там коло елки во всех девчонок головешками кидались. Девчонки не благословясь выйдут, вот и головешками кидались.

Однажды поехали мужчины, один отстал. Потом догнал нас без памяти. Там, говорит, сидят двое у огня. Я крикнул, они пропали.

Пошла в Шобаны за дровами, мимо Катиной горки идти надо. Из тропки выхожу, дядька идет в шинели. У нас такого нет. Не пойду, думаю, туда, пойду домой (Новгородская обл., Пестовский район, Малышево, 1986).

№ 37. Один муж пил у одной бабы, страшно пил, и просил у ее деньги, а она не дала. «Схожу, — говорит, — в магазин, куплю что-нибудь». А он спит. Накупила она, идет обратно, километр осталось, и попадают ей мужики на лошади, два большущие. «Посмотри, — говорят, — у лошади зубы в роте». Открыла лошадь-то пасть, а там мужик стоит. Он задавился, они на мужике едут. Она в обморок упала, а пришла домой, муж-то в удавке, задавился. Это дьявола ехали на нем. Ведь как целовек утопится, задавится, дьявола на нем едут. Угробится сам целовек, дьяволам попадет, больше никому (Новгордская обл., Любытинский район, Своятино, 1986).

№ 38. Вот в кузнице ковал кузнец, и как-то вечером он запоздал. И приезжает к нему человек подковать лошадь. Он приготовил все: «Давай, — говорит, — сюда коней». Тот привел, а ноги-то у коней человечьи. Это, видно, черт и приехал на утопленниках. Кузнец и прибежал домой без языка. Вот все говорят, что черт на утопленниках катается. Утонут да удавятся — самое плохое дело, на них черти воду возят (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).

№ 39. Жила я в Пинеге. Была я девушкой, в школе учительницей работала. А жить было негде. Нашла я старушку, она меня пустила. Сказала: «Помогать будешь — проживем». Так и жили, ни вместе, ни отдельно. Половина дома моя. В нацале декабря, 3 или 5, Екатерина, сестра, к ней приехала. Вецером надо было мне идти в свой дом, к урокам готовиться, лампа одна, у старушки осталась, ведь сестра приехала. И легла я спать. Дверь закрыла на крюцок. И вроде я еще не уснула. Вдруг слышу: двери открылись, закрылись, по газетам кто-то идет, а газеты были на пол постланы. Подходит кто-то к столу и нацинает вот так ступать. Никого не видно. Я вот так руки за голову положила. Звуки носовые появились: «У-У». И ко мне, к лицу самому подошло. Обратно, обратно. Прыг мне на ноги. И сразу такую тяжесть на ногах. Катится, катится под мышки. Думаю, сейчас спрошу, к худу или к добру? А он: «Хутто, хутто!» — «Неужели к худу?» — Ясно: «К хутту». Я вскоцила, дверь толкнула, а дверь-то на крюцке. Забежала к старушкам: «Бабушка, там пришел кто-то, а дверь была на крюцке». — «Бог с тобой, полезай на пець». А потом говорит: «В этом годе цего-нибудь будет». И в сентябре умер дедушка у нас. Он уж плохой был. Бабушка пришла ноцевать ко мне. Он к дверям моим пришел, говорит голосом таким: «Умираю». Мы побежали скорей, а он и не вставал, лежит уж помер. Какая-то сила есть. Вот как навалится тяжело, давит что-то. Бабушка говорит: «Он к тебе зашел с плацем». Спрашиваю: «А поцему именно мне?» — «Ему выгодно, видно, было в этот момент прийти сказать» (Архангельская обл., Каргопольский район, Кононово, 1989).

№ 40. Когда мы сгорели, мне приснились отец, мать и тетка. Они все давно уж померши были. Они пришли в черном во всем и легли на пол и зовут меня к ним лечь. А я говорю: «Да нет, я лягу здесь, с Сережей». Они три раза меня звали, а я не иду к ним. Сон-то этот и сбылся. Все сгорело, а остались только я с Сережей. А если бия пошла к ним, так и я сгорела б (Новгородская обл., Любытинский район, Плоское, 1986).

№ 41. Бывало, приходят; как покойника увезут и говорят: «Ух-нету! Ух-нету! Был и нету!» Это, чтобы покойника не бояться.

Вот у меня сестра умерши, о сорока двух годах. У ей шестеро осталось. Девушка одна из них, ходила, наверно, в пятый класс. Ковда они играли, там, около лужи, она и склонилася: «Ой, мамка там! Мамка идет!» А потом она скорчилась и потерялась[42] (Новгородская обл., Пестовский район, Малышево, 1986).

№ 42. Я вам расскажу, когда мой дед помирал, вот как он перед смертью. Ходит все время и сидит, глядит в угол. Глядит, глядит, говорит: «Матка, погляди-ка ты». Я говорю: «Кото-то ты в угол-то все глядишь, уставивши». А он говорит: «Погляди-ка ты, какие цветы-то красивые, от, — говорит, — и гляжу на них, на эти цветы». А я ужо и побоялась его гневить, говорю: «Да и правда, какой красивый букет, ну, красотища!» — и сама-то туда гляжу. Глядела, глядела, потом он и говорит: «Погляди-ка ты, говорит, на лозину[43] (перед домом за дорогой росла), как это занесло их, говорит, и на конях, привязывают прямо на лозинах, погляди-ко, как выделываются мужики-та». А мне тут-то смешно стало: «Да иде ж ты видишь, дед?» — «Да вот, — говорит, — вси соскочили, вси побежали на могилки»[44]. Я уж тут его стала бояться, дед уже мертвецов видит. Потом раз прихожу я: «Куда карты-то дела?» Я говорю: «Какие карты-то?» — «Да вот сейчас наши мужики приходили». — «Какие наши?» — «Которые наши все деревенские». Я говорю: «А хто особенно?» «Да вот которые умерши». Он мне всех и пересчитал. Говорит: «Пришли, зовут меня». Я говорю: «А куда ж они тебя зовут?» — «А на лесозаготовки». Я говорю: «А что ты им сказал?» «А я, — говорит, — сказал, что я готов на лесозаготовки». — «А они тебе что?» — «Оны, — говорит, — мне сказали, что приказу нет, придет приказ, мы за тобой придем». И четверг и пятницу мне все так говорил. И от за ним пришли. Пришли это за ним в два часа ночи. Он начал справляться. На ногах справляется. Побежал на веранду, приносит оттули пинжачок летний, еще один принес, положил на подушку. Потом мне говорит: «Положи мне карты на скамейку». Положила. «Дай мне закурить». Я закурить дала, а ведь не курил. «Ну заложи мне ноги на кровать», что у него ноги как бревна были. И говорит: «Ну вот и все, — сделал крестики вот так на руках, — за мной пришли. Вот там все, я собрал, справил на лесозаготовки». А я-то говорю: «Дед, да никак ты меня оставляешь?» Уж он: «Алля, алля» — доволен, доволен. Слезы покатились, покатились, все — умер. Ведь собрал все, сложил, даже духи положил, одеколон под подушку. А я говорю: «Дай-ка, а то выльешь». Я спиртом все его натирала (Новгородская обл., Пестовский район, Рукаты, 1990).

№ 43. Один умер. За бабкой пришел, за женой за своей. «У нас нету сторожа, пойдем со мной». Она говорит: «Какой я сторож, у меня и руки худые, и ноги худые». — «Ничто, в дверях посидишь, покараулишь». Они на работу-то ходят, так в квартиру двери сторожить. — «А белье-то, што, е у вас, што вы носите, в чем на работу ходите?» А он говорит: «У нас свое все еще хорошее. В чем положенный». Жена евонная через неделю и померла. Она больная лежала (Новгородская обл., Батецкий район, Черная, 1988).

№ 44. Вижу сон, иду вдоль берега в дом. На высокую лестницу карабкаюсь, карабкаюсь. Открываю дверь, а там она, Лиза, умерши, стоит. Говорит: «И ты пришла! Пойдем со мной». Идем. Так дорога, и так дорога. Идут все закрывши, много их, они наказанные проходят. И все бугорки, бугорки. «Это не горки, — она говорит, — это могилки». Мне такой же дадут балахон покрыться. Буду муки отбывать. Цело стадо, человек, може, пятнадцать, черным покрыто, с полосам каким-то (Новгородская обл., Батецкий район, Черная, 1988).

№ 45. Вот было, что снится женщине сон, что приходит к ней мальчик, маленький такой, говорит ей: «Вот умер я столько-то лет», ну, скоко, не помню я, и трясет денюжкой и говорит ей, мол, мать похоронила его, только денюжку дала, а поминки-то не справила, а он кушать хочет. Ну, женщина потом и спроси его: «А где твоя мать живет?» Ну, он ей сказал, ну, она пошла и мать нашла, ей сказала, ну, мать заплакала, запричитала и справила поминки. И не являлся ей больше (Новгородская обл., Старорусский район, Виджа, 1990).

№ 46. Умерла-вот в Старой Руссе девочка. Этой девочке было девять лет. А они девочку-то нарядили, платье цветное, туфельки-то ей хорошенькие надели, во все нарядили. И вдруг приснилася, матери приснился сон, и говорит, этто: «Матушка, сходи ты, на той (у меня ажио дрожь) ... на той улицы девочка, и пришли ты по ей [с ней] и мне тапки, тапочки мне пришли, нихто тут не ходит в туфлях, все в тапках. И вот ты низачем одела мне цветное платье. Вот все ходят в белых платьицах-та, а ты мне цветное одела». Вот мать-то, как она рассказала, мать-то пошла, тапки купила, как во сне-то приснилося. Пошла в тот дом, где она сказала — а ведь не знала эту улицу — и приходит в этот дом, говорит: «Сюда я попала, аль не сюда?» Бабка старая ее встречает, говорит: «Да сюда, сюда, родная моя». И лежит там тоже девочка померши, а етой двенадцать лет, и в гробу. Бабка матери той говорит: «Положьте». Рассказывает: приснился мне сон, и дочка говорит мне, сходи на такой-то улице, и дом сказала. От, мол, пришли вот по той [с той] девочки, и имя назвала девочки, точно такое имя. Положила мать в гроб тапочки, и сниться перестало (Новгородская обл., Старорусский район, Рукаты, 1990).

№ 47. Несколько лет назад была авария, автобус с моста свалился, и погибло много людей. Среди погибших была девушка, молодая и красивая. Вот прошло время, и мать ее видит сон. Дочь говорит ей: «Купи мне новое красивое платье, я выхожу замуж». Но мать платье не купила. Снова ей сон снится, дочь говорит: «Ну почему же ты не купила платье, я же сказала, что замуж выхожу». Опять мать не купила. Третий раз ей дочь во сне говорит: «Мама, я прошу ведь тебя, купи мне новое платье, я выхожу замуж». Тут уж мать пошла и купила платье, а что с ним делать, не знает. Снова дочь во сне видит, и та ей говорит: «Вот ты не знаешь, что с платьем делать. Поди вместе с соседкой, одна только не ходи, на шоссе, — и место назвала, куда пойти надо. — Стой там и жди. Пройдет первая машина, ты ничего не делай, пройдет вторая, тоже ничего не делай, а пойдет третья, ты кинь в нее платье». Вот пошла мать с соседкой, стоят на том месте. Проходит первая машина, они ждут, проходит вторая машина, они ждут. А тут идет третий грузовик. Мать и бросила в кузов платье. Шофер видел, что ему в кузов что-то кинули, остановил машину и говорит: «Зачем же вы мне что-то кинули, вы ведь не знаете, что я везу. А везу я парня молодого, в Афганистане убили». Вот так (Новгородская обл., Пестовский район, 1980-е годы).

№ 48. Рассказывали еще, что вот парень с девушкой гуляли. Забирают его в армию, а она обещалась ему писать, и говорит: «Я тебя на вокзал приду встречать в белом платье». Ну вот год проходит, писем нет от девушки. Приходит парень, а она его на вокзале встречает в белом платье. Ну и дружки его тут, ну пошли в ресторан, ну взял он ей красного вина, а ребятам водки. Тосты-то стали говорить, а она и пролей себе на платье, сделалось три красных пятна, на белом-то платье. Ну она, мол, говорит: «Пойду да замою». Ну, вышла она, а ее ждут, а ее все нет. Ну, они к матери, а мать им говорит, что вы мне, мол, мозги вставляете, она год ужо как померла. Ну настояли они, свидетелей-то много, что она жива, так открыли гроб-то, а она и правда, лежит, а на платье три пятна, трехдневной давности. Вот что мне рассказывали (Новгородская обл., Старорусский район, Виджа, 1990).

ПРОКЛЯТЫЕ И ОБМЕНЕННЫЕ

№ 49. Случай был. Прокляла мать, выругала дочку по-всякому, да и в поход послала: «Понеси тебя леший». Ну и все, пропала девушка. Год ходила девка, а потом пришла. Хрест врос в долонь[45], на шее был, она держалась на него, потому и жива осталась. А им, окаянным-то, не положено хрест вырезать-от (Архангельская обл., Мезенский район, Кижма, 1986).

№ 50. Крёстна крестницу обругат, та и пропадет. «Опять, крёстна, доставай», — говорят. Пропавших детей стерегут. Их, говорят, стерегут такой же народ, как мы, только, говорят, он проклёнутый. Корову стерегут, кормят, ее доят, если уйдет в лес. У нас у самих была корова потерявши. Приходим, за лесом стоит. Смотрим, и титьки слабенькие, доили, значит, те, проклёнутые. Они неизвестно где живут, в лесу, наверно (Новгородская обл., Пестовский район, Никулкино, 1986).

№ 51. Говорили, парнишка однажды гейнул[46], и шишки его подхватили. Его и по елкам водили, и везде. И на елках кладут спать, и яблоками кормят. И парнишки не увидишь. А потом поставили кресты[47] и его увидели. Шишки и отпустили его.

Шишки, говорят, как люди. В шляпах все, ходят в джинсах. Это, значит, такие люди есть, а мы и не знаем (Новгородская обл., Любытинский район, Ковриг, 1986).

[41] Попахать — сов. вид от пахать «помести, смести»

[42] Потеряться — умереть

[43] Лозина — ива (дерево)

[44] Могилки — кладбище

[45] Долонь — ладонь (руки)

[46] Гейнуть — крикнуть, гикнуть

[47] Кресты кидать (бросать, поставить) — совершили магические действия, бросая назад за спину или устанавливая на перекрестках дорог крестики из палочек, прутиков