Мифологические рассказы и легенды Русского Севера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемое издание содержит публикации мифологических рассказов и легенд — устных народных повествований о фантастических событиях. Произведения этого фольклорного жанра, часто называемые быличками, бывальщинами, побывальщинами, мало известны широкой читательской публике, так как в течение длительного периода они собирались и записывались специалистами-фольклористами очень несистематично. В настоящее время имеется лишь несколько изданий материалов такого рода[1]. Вместе с тем научная и социальная значимость жанра очень велика. Мифологические рассказы и легенды отражают народный, даже национальный, взгляд на такие значимые для общества понятия, как жизнь и смерть, прошлое и будущее, реальное и ирреальное; в них находит выражение логика рационального и иррационального. В этом смысле можно сказать, что произведения этого жанра отражают определенные стороны национальной души, и в том числе ее мистико-иррациональные свойства. В то же время они наполнены очень разнообразным и конкретным житейским содержанием, живописуют быт, повседневную жизнь человека, крестьянской семьи. В основе повествования, как правило, лежат образы и сюжеты, связанные с языческими представлениями, древние славянские мифы. Мифологические сюжеты переплетены с христианскими представлениями; то, о чем повествуется, обычно воспринимается рассказчиком как имевшее место в действительности. Все это придает мифологическим рассказам своеобразный и неповторимый колорит.

В настоящее время складывается особый взгляд на народные фантастические рассказы, так как в их содержании много такого, что в той или иной форме перекликается с современными повествованиями и публикациями об экстрасенсорных, паранормальных, трансцедентных явлениях.

В древней славяно-русской церковной и светской письменности также представлены многообразные рассказы о сверхъестественном, прежде всего в виде чудес и явлений святых, чудес от икон, описаний бесов и их козней, причем многие повествования обнаруживают параллели с современными материалами даже в деталях. Если учесть все это и собрать воедино, то откроется широкая панорама народного взгляда на чудесное в различные эпохи, на разных этапах социального, религиозного и научного развития общества.

При большом разнообразии конкретного бытового содержания мифологические рассказы обычно состоят из традиционных устойчивых блоков образов и мотивов, которые часто имеют аксиоматический характер и в тексте повествования не раскрываются и не комментируются. Кроме того, многие тексты в изложении рассказчиков нашего времени уже не имеют первозданной целостности. В результате многое в этих текстах может оказаться неясным, некоторые детали предстают как немотивированные. Поэтому публикуемые тексты сопровождаются комментариями, часто весьма подробными. Без этих комментариев они едва ли могут быть восприняты во всей их глубине, специфичности и красоте.

Публикуемые легенды записаны в 1970—1990 гг. студентами Санкт-Петербургского (Ленинградского) университета и некоторых других вузов Севера во время диалектологических, этнолингвистических и фольклорных экспедиций на территории Русского Севера. Значительное число публикуемых материалов почерпнуто из личного архива автора-составителя.

Под Русским Севером понимается территория от Урала до Прибалтики, севернее Волги. Это Новгородская, Псковская, Ленинградская, Архангельская, Вологодская, Мурманская, Ярославская, Костромская, Вятская (Кировская), Пермская области, Карелия, Коми республика, районы русского заселения Эстонии, некоторые районы Тверской обл.

Природная и социально-историческая обособленность края способствовала сохранению этнографической и культурной архаики на его территории. Основная масса материала собрана на северо-западе указанного региона. В небольшом объеме использованы материалы архивов Российского Географического общества и Государственного Музея этнографии.

Тематическая группировка публикуемых мифологических рассказов подсказана самим материалом. Она не противоречит существующим классификациям несказочной прозы. Тексты объединены по характеру основного мотива в повествовании, в результате чего сформировались тематические разделы: Культ предков и представления о потустороннем мире; Проклятые и обмененные; Народная демонология; Магия: колдовство и гадания. Ряд повествований представляет собой народные легенды христианского содержания, объединенные в разделе «Народные сюжеты христианства». В Приложении приведены выдержки из древнерусских и древнеславянских церковно-канонических и апокрифических текстов, имеющих сюжетные аналогии с публикуемыми народно-мифологическими рассказами.

Все тексты публикуются, впервые (кроме древних). Диалектные языковые особенности в публикации сохраняются не в полном объеме. Упрощение коснулось прежде всего фонетической стороны текстов, хотя приближены к литературной норме и некоторые грамматические формы и конструкции. Вместе с тем, для того чтобы не был потерян колорит народной речи, сохранены некоторые фонетические черты, такие, как цоканье (замена ч на ц: церный, цего и т. д.), наличие j перед начальным е в местоимениях (его, етот), не соответствующий литературной норме переход е в 'о (ё): крёст, сёстра и под.; гласный и на месте старого ѣ: на мисте (вместо на месте ? на мѣстѣ), в лисе (вместо в лесе?в лѣсѣ), вси, на двори и т. д.; в некоторых текстах отражено ярко выраженное аканье. Сохранено специфическое для диалектов и просторечия произношение некоторых слов; например, бурдовая вместо бордовая, ковда вместо когда, сёдни (сегодня), опеть (опять), иде (где), денюжка (денежка) и т. д. Там, где это имелось в записях, отражены стяжение гласных в личных формах глаголов, прилагательных, местоимений (знат?знает, кака-то?какая-то, тяжела?тяжелая и под.); глагольные формы 3-го л. ед. и мн. числа без конечного т: (он) плаче, може, (они) говоря; некоторые незакономерные для литературного языка падежные формы: на камню, у чертях, по рекы и др.; особенности в спряжении глаголов (ходют, выняла, ревлю, лягешь и др.), в управлении: рядом нас (рядом с нами); употребление местоимения кого вместо что в вин. падеже; диалектные формы личного местоимения ж. р. вин. падежа: ея, ею, ю вместо ее и т. д.

В народных повествованиях на мифологические темы нередко наблюдается свободный переход от косвенной речи к прямой, широко представлена несобственно-прямая речь. Помимо того, что такая особенность вообще свойственна разговорной речи, в мифологических текстах она встречается особенно часто, потому что рассказчик имеет прагматическую задачу сделать свой рассказ правдоподобным, заставить слушателя поверить в реальность событий, о которых повествуется. Непосредственные слова героя событий всегда звучат убедительнее, чем пересказ чужих слов, поэтому рассказчик часто и переходит от косвенной речи к прямой. Указанная особенность создает затруднения при расстановке знаков препинания: кавычки ставятся в тех случаях, когда речь реально может быть оценена как прямая.

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР РУССКОГО СЕВЕРЯНИНА ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННОГО ЧЕЛОВЕКА

На крутых поворотах пути горизонт расширяется, и взгляду открывается и то, что осталось позади, и то, куда ведет дорога. Также и на поворотах истории появляются желание и возможность заглянуть в собственное прошлое, познав его, оценить настоящее и разумно строить будущее. Обостряется национальное чувство, возникает потребность постичь специфику национального менталитета, устроение и особенности национальной души, которые многое определяют в жизни отдельного человека и нации в целом. Возвращение в круг нашего научного и нравственного познания русской философской мысли заострило наше внимание на таких понятиях, как «русская идея», «русская душа». Едва ли можно сказать, что мы познали свою национальную душу, но мы увидели бесконечное множество ее составляющих, среди которых и трезвый рационализм современного человека, и христианская кротость и долготерпение, и удаль и жестокость средневековых ушкуйников, и языческая тяга к природным первоисточникам бытия. «В типе русского человека, — пишет Н. Бердяев, — всегда сталкиваются два элемента — первобытное, природное язычество, стихийность бесконечной русской земли и православный, из Византии полученный аскетизм, устремленность к потустороннему... Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов выразились в строении русской души».[2]

Истоки и основы русской идеи, национального склада характера следует искать прежде всего в духовном наследии, накопленном народом в течение столетий в различных формах искусства, в письменности и литературе, в устном народном творчестве. В этом смысле для палеонтологии русской души огромный интерес представляет тот фантастический мир, который существует в обобщенном сознании русского северянина и который можно реконструировать по различным источникам и прежде всего на основе народных рассказов, легенд, мифов.

Народный фантастический мир является базисом, предшественником русского мистицизма, который в России конца XIX в. поднялся из сферы народных представлений на уровень философского осмысления, нашедшего отражение в учениях и трудах русских мистиков конца XIX — начала XX в.: Е. П. Блаватской, П. Д. Успенского, Г. И. Гюрджиева. В мистицизме русской души можно видеть один из главных источников, питающих гений таких писателей, как Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, А. Белый, Ф. Сологуб.

Фантастический мир северянина многокомпонентен и сложен по структуре. Он включает представления о загробном мире, о контактах с ним, об участии умерших в жизни ныне живущих. Еще одна составляющая фантастического мира — представления о трансцедентных существах — духах, хозяевах различных сфер и областей. Их присутствие в доме, на дворе, в лесу, поле, воде аксиоматично для многих жителей Севера и в настоящее время. Наконец, очень важной составляющей традиционного народного сознания являются представления о магии и колдовстве, уходящие в глубины первозданного бытия и сохраняющиеся исключительно устойчиво.

Переплетение образов и мотивов традиционной народной мифологии породило в коллективном народном сознании представление об ирреальном мире, как бы параллельном обыденному, реальному миру. За невидимой гранью существует иной мир, имеющий своих обитателей, представляющий собой своего рода зеркальное отражение реального мира, «зазеркалье», «антимир», повторяющий реальный мир и противоположный ему в ряде существенных в народном миропонимании, строго регламентированных традицией моментов.

Фантастический мир имеет определенную логику построения: есть логика точного знания, но есть своеобразная логика и у заблуждения, во всем, что не является наукой, — мифах, снах и т. д. «Отсутствие действующей каузальности не исключает особого логического обоснования сверхъестественных явлений. Логика сверхъестественного существует, но какая?»[3] Истоки и особенности логики сверхъестественного следует искать в некоторых онтологических свойствах мышления, в совмещении различных логических структур, в том числе таких, которых основаны на отличном от современного понимании причинно-следственных отношений. Вместе с тем построение мифологического мира человека антропоцентрично и моделируется на базе комплекса жизненных представлений как прямое, видоизмененное или обратное отражение реального мира.

Иллюстрацией этому может служить любой уровень мифологических представлений, например хтонический или демонологический. Персонажи демонологии обнаруживают сходные с человеком черты в своем облике, поведении, отношениях, но всегда с какими-то ограничениями, отклонениями от норм реальности или вовсе с «обратным знаком». «Зеркальность» антимира имеет множество понятийных и образных воплощений; одно из наиболее ярких проявлений ее — идея «левого». Исключительно существенными оказываются оппозиции «свой — чужой», «правый — левый», «прямой — кривой» и некоторые другие.

В фантастическом мире есть и свои особые категории — категория мира вне времени (но с временной последовательностью событий), вне пространства (но в пространстве), вне естественной причинности (среди цепи причинно-обусловленных событий). Время и пространство могут быть дискретны, т. е. могут существовать лишь как момент и пространство совершения какого-либо конкретного действия или события.

Даже по цветовой гамме антимир соотносится с реальным миром как цветное изображение с черно-белым, ибо преобладающими цветами «антимира» являются антонимичные черный и белый, хотя значимым цветом может выступать и красный.

Факторы, способствующие устойчивому сохранению мифологических представлений в народном сознании, весьма многообразны. В известной мере к ним может быть отнесен недостаточно высокий уровень культуры и образованности. Стихия язычества на Севере подпитывается и малыми народами, с которыми русское население постоянно контактирует в течение столетий и у которых моленные рощи, «прокудливые», т. е. чудесные, священные, деревья, капища у источников имелись даже в XX в. Влияние оказывала и достаточно дикая и суровая природа края, тесное слияние человека с природой. Е. В. Аничков считал, что время от времени «душа требует катарсиса “страшным”, когда она голодна внутренним потрясением или особенно запугана страхом жизни»,[4] и в этом ему виделась одна из причин сохранности рассказов из области фантастики и суеверий и их популярности.

Самым же важным, перманентным и глубинным фактором, стабилизирующим фантастический мир в уме и сердце человека, является осознание того, что в нашем мире присутствует нечто Всегда-Неизвестное. Как бы ни расширялась область познанного, известного, всегда остается Тайна. И сколько бы ни шел человек по пути прогресса, ее разгадка всегда впереди. Для постижения этой Тайны человечество мобилизует не только свой ум, но и интуицию, воображение, фантазию, порождая и сохраняя мифологию, которая также есть форма познания мира и самого человека в этом мире.

В настоящее время у нас в стране, да и во всем мире, говорят о некотором возрождении мировосприятия, в чем-то близкого языческому. Например, в Москве зарегистрирована языческая община, а языческое движение существует уже довольно давно — и не в одной лишь России, но и в Армении, в Литве.[5] По мнению приверженцев «языческой идеи», интерес к язычеству — это естественное следствие процессов национального пробуждения, так как язычество в отличие от наднационального христианства уходит своими корнями в глубинную духовную культуру народности, народа, нации. Древние языческие верования, долгие века будучи придавлены мощным пластом христианства, не исчезли, но стали эзотерической системой, дающей возможность понять «подтекст», идею явления. В языческих представлениях апологеты язычества видят гармонию естества и считают, что в них интегрированы жизнь тела, психическая жизнь, мироощущение, жизненная сила, энергия народа. Христианство продемонстрировало некоторую дискредитацию человеческого тела, именно в нем оформилась идея «греховности плоти». Сейчас человек, загнанный в угол экологическими катаклизмами, результатами собственной деятельности, оказавшийся перед опасностью физического самоуничтожения, чувствует необходимость борьбы за сохранение и развитие не только духа, но и плоти, что рождает культ здоровья, культ тела, свойственный язычеству, например в его классическом, античном, варианте.

Как это ни парадоксально, но начало космической эры также усилило языческое мироощущение, у человека. В лоне язычества человек был слит с космосом, он был как бы частичка космоса, подражание ему, он был крупицей, мирозданья, его жизнь была неотделима от жизни солнца и луны, туч, лесов и вод. Выход человека за пределы Земли в новой форме возродил эти ощущения. «Становись и занимай свое место в природе» — этот тезис из популярного ныне учения П. К. Иванова находит живой отклик у многих.[6]

Вся эта гамма мыслей и ощущений породила в наше время своего рода апологию язычества: «Язычество по своей сути широко, глубинно и великодушно. Никакие политические движения не должны иметь отношения к его реконструкции».[7] В этом важный момент языческого эзотеризма. Он связан с вечными законами природы, а они — вне современных распрей. Но языческая идея пробуждает в глубинах человеческого естества и не лучшие его свойства. Язычество — воплощение авторитарного сознания. Поэтому неоднократно в европейской культуре, и особенно в российском сознании, вплоть до наших дней, возрождается обостренная тяга к языческому культу рода, деспотической опеке, потребность в сильной власти, вожде.[8] Как язычники мы творим себе кумиры, идеологические и политические, забыв христианскую заповедь «не сотвори себе кумира». Ослабление воздействия христианства образовало в коллективном сознании вакуум, для заполнения которого из глубины веков стали подниматься представления, хранимые лишь генетической памятью. Идеология рода, клана, объединенного определенной идеей, была поднята на щит как главная ценность, и это устранило веру в жизнь за гранью смерти. Осознав утопичность коммунистического рая, мы тем самым демифологизировали наше будущее и естественно обратились к своему прошлому, прошлому разной степени глубины, включая и очень отдаленное.

В течение многих веков язычество испытывало мощное давление христианства и отступало перед его гуманистической силой. Но влияние было взаимным, в результате чего в традиционном сознании возникало сложное переплетение христианских и языческих мотивов и образов, называемое в специальной литературе христианско-языческим синкретизмом. Нашло это отражение и в публикуемых материалах.

Сейчас нас все более интересует изоморфизм уровней культуры, переводимость языков культуры — отражение философии в архитектуре, живописи в музыке и, наоборот, фольклора в классической литературе и т. п. В ходе этих изысканий все больше обнаруживается наличие мифологической подосновы многих произведений искусства, присутствие мифологических компонентов сознания у многих, если не у большинства, великих художников.

Произведение архитектуры может оцениваться как мифологическая проекция заговора,[9] подоснову некоторых произведений О. Э. Мандельштама видят в древних языческих заклинаиях,[10] у С. Есенина в религиозной символике видится поэтический образ, напоенный прозрением наших языческих мистерий.

Мифологическая подоснова может быть обнаружена как в общем сюжетном, образном, композиционном строении произведения, так и в его деталях. Для иллюстрации этого интересны изыскания О. А. Терновской, которая рассматривает своеобразное вхождение народных мифологических мотивов, связанных с насекомыми, прежде всего мухой и пауком, в художественную ткань ряда произведений русской классической литературы XIX в., таких, как «Мертвые души» Н. В. Гоголя и «Бесы» Ф. М. Достоевского.[11] Как известно, муха в народной культуре выступает как своеобразный монадообразный элемент, поведением которого обусловливается изменение форм существования человека (чередование сна и бодрствования, жизни и смерти) и природы (чередование времен года, погоды и непогоды). Например, наступление зимы манифестируется выражением «белые мухи полетели»; при переходе от летнего к зимнему природному циклу совершался обряд «похорон мух», муха способна вызвать безумие (ср. «какая муха его укусила»), истерическую болезнь — икоту (см. тексты №362— 365). На понятийном мифологическом уровне муха метафоризирует изменение состояния, на языковом — своевольную, безумную мысль и слова, на литературном — новый поворот в событиях, судьбе героя. У Гоголя в «Мертвых душах» мухи настойчиво присутствуют при пробуждении Чичикова в доме Коробочки, когда так отчетливо сформировались планы героя. Свидригайлов в «Преступлении и наказании» Достоевского перед самоубийством машинально начинает ловить одну из мух, которые «лепились на нетронутую порцию телятины».[12]

[1] Прозаические жанры русского фольклора / Сост. В. Н. Морохин. М., 1977; Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири / Сост. В. П. Зиновьев Новосибирск, 1987; Легенды, предания, бывальщины / Сост. Н. А. Криничная. М., 1989; Былички и бывальщины / Сост. К. Шумов. Пермь, 1991; Народная проза / Сост. С. Н. Азбелев. М., 1992; Криничная Н. А. Лесные наваждения. Мифологические рассказы и поверья о духе — «хозяине» леса. Петрозаводск, 1993, и некоторые другие. В большей части указанных изданий повествования на мифологическую тематику занимают второстепенное место среди других прозаических жанров

[2] Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 8

[3] Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987. С. 26.

[4] История русской литературы / Под ред. Е. В. Аничкова. М., 1608, Т. 1: Народная словесность. С. 56.

[5] Белов А. Мне открылась языческая идея — гармония естества // Наука и религия. 1991. № 2. С. 27

[6] «Становись и занимай свое место в природе»: Интервью с П. К. Ивановым // Наука и религия. 1991. №2. С. 50.

[7] Белов А. Мне открылась языческая идея — гармония естества. С.27

[8] Гуревич П. С. Святыня или призрак // Наука и религия. 1991. №3. С. 11.

[9] Бернштеин Д. К. Произведения архитектуры как мифологическая проекция заговора // Этнолингвистика текста: Семиотика малых форм фольклора: Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму / Отв. ред. В. В. Иванов. М., 1988. Вып. 2. С. 54.

[10] Шиндин С. Г. О содержательной близости некоторых архаичных представлений и индивидуального поэтического мира // Там же. С. 26—27.

[11] Терновская О. А. Об одном мифологическом мотиве в русской литературе // Вторичные моделирующие системы / Отв. ред. Ю. М. Лотман. Тарту, 1979. С. 73—79

[12] Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1957. Т. 5. С. 534