— Но устроены же официально?
— По трудовому договору, да. Я не слишком в этом сильна… По-моему, юридически мы считаемся угнетённой рабочей силой. Нет отчислений в пенсионный фонд, нет трудового стажа.
— Если будут какие-то проверки…
— Мы исчезнем, — улыбнулась Изольда.
— Но ведь кто-то может показать, что такие-то работают…
— Кому мы нужны, Тимур? Вопросы будут задавать, если кто-то станет копать под нас специально. Если такое произойдёт, нужно будет решать основную проблему. А не разбираться с её малозначительными следствиями. Что конкретно тебя интересует? Как живём мы? Ты это прекрасно знаешь, не первый день с нами. Как мир несведущих людей управляется с нашим существованием?..
— Вот это вот, да.
— Нас это мало волнует, правда.
— А зря. Гайки-то закручиваются.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну… Бумажные деньги постепенно отходят в прошлое. Бумажные документы идут за ними. Все транзакции контролируются всё тщательней. Камеры стоят на каждом шагу. — Я вздохнул. — Порядка как будто становится всё больше, но для волшебства места всё меньше. Смешанные чувства…
— Не стоит волноваться. Поверь, абсолютное большинство людей интересует только всякая мелочёвка. Политика, скандалы вокруг звёзд… По-настоящему важные вещи словно табуированы. Сегодня ты можешь совершенно спокойно говорить во всеуслышанье о плотской любви, но попробуй заикнуться о спасении души — и все сделают вид, что тебя не слышат.
— По-моему, ты немного не о том…
— Может быть. Как тебе этот? — Изольда встряхнула плечиками с зелёным сарафаном.
— Очень мило, — сказал я.
— Не слишком короткий?
— Платье не может быть слишком коротким, если ты спрашиваешь мужчину.
— Я ведь буду представлена твоим родителям.
— А… Да норм. Не напрягайся. Неприличные платья продаются в совершенно другом магазине.
Кивнув, Изольда сделала шаг к примерочной кабинке. Вдруг замерла, повернула голову и с замаскированным интересом спросила:
— В каком?..
Николай свалился, наверное, после пятнадцатого вагона. Или двадцатого? Сначала он считал, потом забил. Абсолютно одинаковые вагоны, абсолютно одинаковые двери. Нигде нет табличек с номерами. И все двери открываются с усилием. Сначала не обращаешь на это внимания, но потом, через пятнадцать-двадцать «открытий», чувствуешь себя так, будто поработал с весами в спортзале.
— Твою мать, — выдохнул Николай, рухнув на сиденье.
Сердце колотилось, хотелось пить. Скоро, наверное, придётся, матерясь, глотать воду из-под крана в туалете. От одной только мысли о вкусе и «целебных» свойствах этой воды Николая чуть не вывернуло.
— Ублюдок! — крикнул он. — Ты бы хоть мануал какой выдал, а? Я мёртв? Я жив? Я могу умереть? Чего ты от меня вообще хочешь? Чтобы я тут сдох?
От крика быстро засаднило горло. К тому же он чувствовал себя нелепо, выкрикивая слова, обращённые к никому, в абсолютной пустоте.
— Может, жажда — это просто иллюзия, — буркнул он. — Хрен его знает, всё это… Нужен ему тут жмур, нет ли?
Жажда ещё пятнадцать-двадцать вагонов назад плелась в хвосте. На переднем плане было желание (или необходимость?) найти локомотив. Ту хрень, что тянет всю эту кучу вагонов. Но теперь жажда мощным рывком вырвалась вперёд и возглавила шествие приоритетов.
А следом за ней потянется голод.
Николай, щурясь — годы безвылазной работы за компьютером несколько подсадили ему зрение — вгляделся вперёд, туда, где продолжалась вереница вагонов. Если бы все двери были открыты, весь поезд просматривался бы насквозь. Почти как в поездах метро. Там тоже иногда создаётся впечатление, будто тебя проглотило гигантское морское чудовище и продолжает, извиваясь, плыть.