Дар рыбака: читать начало книги онлайн

Коробка с игрушками стоит открытая. Дороти захлопывает крышку, и они ошеломленно друг на друга смотрят.

– Это не твое. Слышишь меня? Не твое.

Мысли у Дороти путаются, и она хватает его за руку, выволакивает прочь из комнаты и тащит за собой вниз, но хватку ослабляет только у подножья лестницы и поворачивает мальчика к себе лицом.

Белый как мел, он что-то бормочет, одно и то же слово, раз за разом, но она его не понимает, и ее внезапно разбирает ярость. Почему с детьми всегда так сложно – чего они от тебя ожидают? С Моисеем было точно так же, а ведь она делала все, что положено: одевала и обувала его, причем, сказать по правде, лучше многих сельских детишек, сытно кормила и держала в тепле, но этого всегда было мало. Порой он обхватывал руками ее ногу, пока она готовила на кухне, вскидывал на нее глаза и повторял: «мамочка, мамочка, мамочка» – снова и снова, и Дороти знала, что ему чего-то от нее хотелось, чего она не в силах была ему дать, и она его отпихивала, но Моисей кидался обратно и обхватывал ее еще крепче. Она завтра же скажет настоятелю, пусть о мальчике позаботится кто-то другой. Ей это не под силу. Она его не понимает. Он не делает, что велено, не ест, что дают, не сидит на месте, когда его об этом просят, не дает ей покоя.

Дороти не сразу сознает, что мальчик ухватился за нее и плачет; она оглядывает сверху вниз его кудрявую головку, и внезапно что-то в глубине ее души смягчается, и она встает перед ним на колени, обхватив его лицо ладонями.

– Прости, прости, – повторяет она и прижимает мальчика к себе, а он все что-то бормочет, одно и то же слово, и плечи у него дрожат от рыданий, но постепенно он затихает и уже повторяет отчетливей: «Мячик, мячик, мячик».

Это происшествие выматывает их обоих. После ужина Дороти остается на кухне и без конца пьет чай, чашку за чашкой, хотя полы так и не выметены, а посуда не вымыта. Швы, что скрепили ее жизнь воедино, уже едва держатся. Ему всего лишь захотелось поиграть с мячом.

Она заходит в комнату, где спит мальчик – с открытым ртом, тихонько посапывая, свесив с кровати руку, то сжимая, то разжимая пальцы, как будто то хватается за что-то, то отпускает. Она садится возле очага на стул. Взяв в руки начатое вязание, она разглядывает свитер под лампой. Местами петли слишком тугие, другие же слишком свободные – то, что ей, как правило, дается без сучка без задоринки, на сей раз вышло ужасающе плохо. Придется распускать и переделывать заново, как надо.

Всем этим рыбакам, им всем нужны свитера, иначе как им не замерзнуть на море? Она не справится, не справится, не справится, и Дороти распускает вязание и начинает набирать петли заново, одну за другой, а сама глядит на огонь, окончательно теряя нить происходящего, и среди языков пламени ей видится лицо Моисея, что без конца твердит: «Мячик, мячик, мячик».

Тогда

Свадьбу справляют весной. Церковь прелестно убрана, украшена цветами – луговой геранью и златоцветом, звучат псалмы, все как подобает. Когда они выходят мужем и женой, рука об руку, Дороти про себя замечает, что даже церковное кладбище похорошело под сверкающим весенним солнцем, и ей не терпится переступить порог нового дома, вдали от толпы, и принять на себя новые обязанности уже в роли жены, а не только учительницы.

Джейн стоит с заплаканными глазами на протяжении всего венчания в церкви и после, когда их перед всей деревней обручают, скрепив руки узлом, который, соскользнув с их запястий, еще много лет будет висеть в их общем домике. И потом, когда Уильям от нее уйдет, он не станет развязывать узел, не станет навлекать на нее еще больший позор. Но сегодня у него счастливый, гордый вид, хотя он то и дело поглядывает на Дороти, ищет в ней поддержки, вот только, видит бог, она и сама мало что в таких вещах понимает.

Сельчане провожают их до дома и вручают подарки – чайный сервиз, пару стульев, постельное белье для молодых супругов. Дом их расположен на краю утеса с видом на Отмель, а перед самой калиткой петляет ведущая к ступенькам тропинка, которой Дороти впервые по приезде шла до каменной лестницы, к морю. Ко всеобщему веселью, под ожидаемо непристойные шутки, Уильям подхватывает Дороти и переносит ее через порог на руках, тем самым знаменуя переход в новую жизнь. Он кружит ее на руках, и лица сельчан сливаются воедино.

Но тут перед глазами у нее отчетливо встает одно лицо.

Лицо Джозефа.

Среди всех прочих, пьяных и трезвых, она видит лишь его. В отличие от остальных, Джозеф не улыбается, и, когда он перехватывает ее взгляд, они секунду смотрят друг на друга, но Джозеф тут же отворачивается и, протискиваясь сквозь толпу, уходит вниз по ступенькам. Но, кроме Дороти, никто как будто бы его не замечает. На мгновение она ощущает, словно между ними пролегла до боли натянувшаяся нить, но тут Уильям наконец-то закрывает дверь локтем, и гости исчезают из виду. Раскрасневшись, он со смехом опускает ее посреди кухни, и Дороти, запнувшись, хватается за первую попавшуюся под руку вещь. Сковородка отлетает в сторону и с грохотом падает на пол. Поначалу Дороти никак не может взять в толк, что же такое просыпалось, но потом склоняется и видит: это подаренная на удачу соль, благословляющая дом и семейный очаг, мужа с женой и будущего ребенка.

Джозеф уходит с торжества и спускается по лестнице на Отмель. Волны прилива шипят на берегу, и Джозеф спускает на воду лодку, запрыгивает и садится за весла. Назад, на домик на утесе, он нарочно не оборачивается, хотя от одной мысли об этом, о поселившейся там паре, затылок у него печет похлеще, чем на солнце. Он пытается найти утешение в отблесках солнца на водной глади, в неторопливом беге волн, вздымающих лодку, в мерных всплесках и взмахах весел, но, добравшись до Полярной звезды, чувствует себя ничуть не лучше, и ничто его не утешает.

Поднявшись на палубу, он упорно не оглядывается в сторону домика и пытается занять руки починкой канатов, сплетает их, заматывает стропы и пропитывает смолой, но даже на привычных задачах ему с трудом удается сосредоточиться. Он невольно отвлекается на стаю олуш, что всей гурьбой ныряют за скумбрией, и завидует такой бесхитростной жизни, подчиненной однозначной и неоспоримой цели. День сменяется ночью, но Джозеф остается на лодке, в своей родной стихии – под открытым небом, посреди морских просторов.

Вскоре сумеречно-синее весеннее небо усеивают звезды, и тело его еще сильней напружинивается. Вот и настал момент, которого он так страшился. Он воображает, хоть и против воли, как лампа внизу затухает, и окно на первом этаже тускнеет, а на втором свет, наоборот, разгорается, в их общей…

Руку его пронзает острая боль, и ошеломленно оглянув большой палец, он видит, что порезался своим же ножом. Лет двадцать кряду он не допускал таких оплошностей. Джозеф зажмуривается, проклиная захлестнувшую его жгучую ярость, а жаркая, багровая кровь все сочится из раны и стекает вниз по руке.

После свадебного торжества готовить (да и ужинать) без надобности, и на исходе дня все больше назревает безмолвный вопрос. Дороти предполагает, что теперь, вдали от радостной шумихи, за закрытыми дверьми, на смену восторгам придет стыдливость, но отчего-то Дороти не возражает и с готовностью протягивает руку – в ожидании ответной ласки, любви, приглашения.

– Уильям…

– Я поставлю чайник, – отзывается он, и Дороти кивает, тут же опуская руку.

«Ну разумеется», – досадует она и краснеет от собственной прямолинейности.

– Давай я сама.

И отчего-то им не по себе и даже более неловко, чем в самый первый день. Пока чайник кипит на приступке печи, Дороти выставляет чашки на стол и подносит одну из них к лампе.

– Настоятель явно не поскупился.

Но слова ее теряются в пролегшей между ними пропасти.

Уильям кивает, будто только рад переключить внимание.

– Да, да.