Лейб-медик растерянно смотрел на искаженное страхом лицо, которое снова надвигалось на него, норовя прижаться к самому уху.
— Богумил!.. Богумил!.. Богумил!.. — тихо взвыл барон.
Тут Флюгбайль начал соображать, что к чему. Очевидно, его друг, скорее всего случайно, нашел где-то в галерее конверт и вбил себе в голову, что это письмо его брата Богумила. Возможно, тут сыграли свою роль впечатления того вечера, когда в его доме лицедействовал Зрцадло. Вот бедняга и свихнулся.
— Ты же знаешь, Тадеуш, что мне грозит. Он лишил меня наследства за то, что я ни разу не бывал на его могиле там, внизу, в Тынском храме. Но, клянусь всеми святыми, мне нельзя спускаться в Прагу!.. Забери это, Тадеуш, ради бога, забери! Только молчок! Я не должен знать, что там за письмо! Иначе я ограблен. Припрячь его, Тадеуш, припрячь, но только не читай! Не читай! А сверху напиши, что оно принадлежит мне… на случай твоей смерти. Слышишь, оно принадлежит мне! Хорошенько припрячь! Ты понял? У меня его хранить нельзя, все уже про него знают. Потому и сбежали. Даже Ксенерль.
— Как? Твоя племянница? — воскликнул Флюгбайль. — Она тоже пропала? Куда же она могла деться?
— Тсс… Ушла, и нет ее. Потому что все знает.
Эту фразу Эльзенвангер, как испорченный граммофон, продолжал твердить каждый раз с одной и той же интонацией, пока наконец не перескочил на другую бороздку.
— Представь себе, Тадеуш, весь город вверх дном. Все знают об этом. Вчера вечером осветили огнями Жижкову гору — искали завещание. А Брок, — он заговорщически подмигнул, кивнув на собаку, — тоже, должно быть, догадался. Видишь, как его лихорадит от страха… Мало того, у Заградки — мушиное нашествие. В доме черно от мух, ступить некуда.
— Бог с тобой, Константин! Что ты мелешь? — не выдержал лейб-медик. — Ты же знаешь, в ее дворце никогда не было ни одной мухи! Она сама все выдумывает. Ты ее больше слушай!
— Клянусь душой и небом! — Барон ударил себя в грудь. — Видел собственными глазами.
— Мух?
— Да. Все черным-черно.
— От мух?
— Именно… Но мне пора. А то полиция заметит… И прошу тебя, спрячь получше! Да не забудь: в случае твоей смерти все должны знать — это мое! Только не вздумай читать, иначе я гол как сокол. И молчок! Никому ни слова, что я был здесь! Прощай, Флюгбайль, прощай!
Сумасшедший барон на цыпочках прокрался к двери, удалившись так же бесшумно, как и появился. Пес с поджатым хвостом исчез вслед за хозяином.
У Пингвина заныла душа, он горестно вздохнул, подперев рукой голову.
— Вот и опять мертвые хватают живых. Бедный, несчастный барон.
Мыслями, как бы помимо его воли, завладела Богемская Лиза с ее панихидой по невозвратной молодости. «А что могло случиться с Поликсеной? И неужели во дворце Заградки и впрямь мушиный кошмар?.. Странно… она ведь всю жизнь воевала с воображаемыми мухами… до тех пор, пока и впрямь не налетела эта беда, будто старуха сама ее и накликала».
В памяти замаячил смутный образ. Кажется, минувшей ночью полуголый человек в митре что-то говорил про исполнение неосознанных желаний, это имело вполне определенную связь с появлением мух.
«Надо собираться, — спохватился лейб-медик. — А я еще не одет. Ну куда же подевалась эта ведьма с моими брюками? Сегодня же в путь… Только бы подальше от зловещей Праги! Здесь каждый закоулок выдыхает чад безумия! Скорее в Карлсбад, навстречу омоложению!»
Он звякнул колокольчиком.
Никакого отклика.
Позвонил еще раз.
Стук в дверь. «Ну наконец-то!»
— Войдите!
Флюгбайль в испуге откинулся на подушку и натянул на себя одеяло до самого подбородка: вместо экономки порог переступила графиня Заградка с кожаной сумкой в руках.
— Ради бога, простите меня, сударыня. Я в одной рубашке.
— А я уж думала, вы спите в ботфортах, — буркнула старуха, не глядя в его сторону.
«Опять на нее накатила какая-то дурь», — подумал лейб-медик, готовый выслушать любую ахинею.
Графиня, однако, не торопилась и минуту-другую смотрела в некую невидимую точку.